Природа зверя: Как эмоции управляют людьми и другими животными - Андерсон Дэвид - Страница 2

В последние годы вследствие этих и других причин упрощенные нейробиологические объяснения эмоций, основанные на томографических данных, были поставлены под сомнение. Например, в 2015 году в статье для The New York Times Фельдман Барретт отмечала, что нейронная активность в миндалевидном теле необязательно порождает страх, на самом деле страх, как и другие эмоции, диффузно распределен по всему мозгу, а не локализован в каком-то одном отделе. В другой своей колонке Фельдман Барретт писала, что гнев проявляется у людей в столь разных формах, что, в сущности, бесполезно искать какой-то один паттерн нейронной активности, который соответствовал бы этой эмоции. Если смотреть с этой точки зрения, все попытки понять гнев, как, впрочем, и любую другую эмоцию, на нейробиологическом уровне не приводят к успеху и сама природа эмоций, похоже, остается непостижимой.

Однако я надеюсь вам показать, что рано опускать руки. Нейронауке есть что поведать о работе эмоций. Просто мы неправильно подходили к этому вопросу. Ситуация начала меняться в последние два десятилетия, когда появилось множество новых революционных методов для изучения функций мозга у так называемых модельных организмов, например мышей или плодовых мушек дрозофил, которых разводят в лабораториях для исследовательских задач и с которыми можно проводить генетические манипуляции. Современные методы позволяют с помощью генов и света помечать определенные типы нервных клеток в мозге, устанавливать их местоположение, оценивать их активность и управлять ими. В отличие от томографических методов, которые оценивают нейронную активность косвенно, по интенсивности кровотока в мозге, новые подходы дают возможность измерить непосредственно электрическую активность отдельных нейронов и проследить их прямые связи с конкретными клетками в других областях мозга.

Благодаря этим технологиям можно включать и выключать определенные группы нейронов, чтобы понять, как это влияет на то или иное поведение. В отличие от томографии, такие эксперименты позволяют различить причину и следствие. Поэтому я называю эти исследования каузальной нейронаукой. Они не только помогут нам лучше понять фундаментальные основы эмоций, у них есть и практическое применение. Выявление причины и следствия важно, например, если вы хотите найти мишени для новых препаратов, используемых в психиатрии или применяемых для глубокой стимуляции мозга.

Все же в подавляющем большинстве случаев эмоции рассматриваются и объясняются в психологических терминах. Хочу уточнить, что, по сути, в этом нет ничего ошибочного. Однако с практической точки зрения если бы психологического объяснения было достаточно, то для лечения большинства психических расстройств, среди которых посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), клиническая депрессия, биполярное расстройство, шизофрения и множество других, всем хватало бы терапевтических бесед. Безусловно, психотерапия может быть полезна для некоторых пациентов, но очевидно, что во многих случаях, в том числе при тяжелых психических заболеваниях, она не помогает. Тогда в ход идут лекарства (часто в сочетании с терапевтическими беседами). Сложность в том, что у нас нет хороших препаратов для лечения или коррекции многих психических заболеваний, а у имеющихся зачастую присутствуют настолько неприятные и тяжелые побочные эффекты, что многие пациенты отказываются лечиться и страдают от последствий болезни. Например, гениальный прозаик Дэвид Фостер Уоллес, автор романа «Бесконечная шутка», прекратил прием лекарств от депрессии из-за их побочных эффектов и в итоге покончил с собой.

К сожалению, за последние 50 лет не было одобрено ни одного принципиально нового препарата для лечения психических заболеваний. Все так называемые новые лекарства однотипны. Например, препараты на основе флуоксетина, пароксетина и эсциталопрама – селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Дело в том, что большинство имеющихся препаратов, таких как СИОЗС, были открыты случайно. Подобные события происходят нечасто, поэтому множество людей страдают, пока мы ждем следующего случайного открытия. Нам необходимо найти метод, позволяющий разрабатывать новые препараты для помощи пациентам в психиатрии, основываясь на понимании механизмов, лежащих в основе заболевания.

Благодаря каузальной нейронауке мы можем надеяться, что это возможно. Например, если активность определенных нейронов скоррелирована с тревожностью, это значит, что либо активность нейронов вызывает тревожность, либо активность нейронов обусловлена тревожностью. Если выключение таких нейронов делает животное более расслабленным, а активация нейронов – более встревоженным, можно предположить, что именно эти нейроны и порождают тревожность. Отсутствие эффекта от подобных манипуляций свидетельствует, что активность данных нейронов – это следствие тревожного состояния животного, а не причина. Эти выводы пригодятся, если вы попытаетесь выбрать, на каких типах нейронов сосредоточиться в поиске новых методов лечения тревожных расстройств.

Следует признать, что эти новые методы каузальной нейронауки сложно использовать на людях – как по техническим, так и по этическим причинам. Наш мозг – большой и сложный орган, и непросто найти надежный способ стимулировать и тормозить отдельные крошечные области, чтобы установить определенные функции или активность. Более того, это инвазивные методы. Для их применения нужна операция на открытом мозге с вживлением электродов, оптоволокон и другого оснащения. Медицинская этика требует, чтобы у людей операции на мозге проводились только для лечения заболеваний, например эпилепсии, и чтобы регистрация активности нейронов была ограничена лишь пораженной областью. То есть нейрохирурги не могут просто воткнуть электроды в произвольное место в мозге здорового человека, начать стимуляцию и узнавать, что из этого получается. Следовательно, систематический поиск по всему мозгу участков, контролирующих разные эмоции, у человека невозможен. Кроме того, для исследований в каузальной нейронауке часто требуется внесение изменений в гены, что также запрещено при работе с людьми. Например, может потребоваться внедрить в мозг инактивированный вирус с целью генетически модифицировать нейроны, представляющие научный интерес. В случае с человеком подобные манипуляции разрешены только при лечении таких болезней, как рак мозга.

Поэтому, если мы хотим использовать новые методы, способные повлиять на здоровье человека, нам необходимо работать на модельных животных, чтобы понять на причинно-следственном уровне, как мозг порождает такие эмоции, как страх и гнев, и как они связаны с поведением, например с агрессией. Уже сейчас использование методов каузальной нейронауки очень сильно повлияло на наши представления о таких функциях мозга, как зрение, восприятие, обучение, память, двигательный контроль, и это далеко не полный список. Есть все основания полагать, что эти методы также повлияют и на наше понимание эмоций и их связи с поведением.

И вот теперь мы подошли к серьезной проблеме. Как оценить эмоции у животных? Большинство людей в повседневной речи использует слово «эмоции» для обозначения чувств. Чувства – это субъективные переживания, которые мы осознаем в процессе самоанализа. С научной точки зрения единственный способ определить субъективное чувство – получить устный отчет. Исследователь спрашивает испытуемого, что тот чувствует, и испытуемый описывает свои ощущения. Поскольку животные не умеют говорить, мы никак не можем узнать, что они чувствуют и чувствуют ли что-то вообще (по крайней мере, в том смысле, в каком это испытываем мы). Субъективные чувства – часть сознательного опыта, а в настоящее время нет способа объективно оценить наличие сознания у животных. Следовательно, если мы рассматриваем эмоции исключительно как чувства, то мы не можем знать, присущи ли они животным. Как писал нидерландский этолог, лауреат Нобелевской премии (и один из моих кумиров в науке) Нико Тинберген: «Голод, как и гнев, страх и прочее, – явление, которое можно познать только путем самоанализа. Применительно к другому виду это всего лишь предположение о возможной природе субъективного состояния животного»[1].