Вздох (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 21

— Сам подумай. Что сделал Дмитрий? Поставил своего брата в отчаянное положение. Он бы выиграл, если бы выступил не против этого мрачного золотого дракона. Который сумел правильно дипломатически все оформить и нанести Дмитрию поражение до того, как ступил на землю Мореи.

— А я? Я ведь не такой…

— Да ладно⁈ Серьезно⁈ А кто хотел под шумок присвоить имущество брата?

— Я не хотел!

— Да вы все одинаковы, — махнул рукой Джованни. — Просто в тебе нет той воли и остроты ума. Но даже так ты, совершенно не задумываясь, пытаешься хитрить и мудрствовать.

Фома хмуро зыркнул на генуэзца.

— И мой тебе совет — не надо. Мой род уже обжегся. Просто воспринимай брата как золотого дракона, которого не переиграть и который за все спросит и ничего не простит: ни хорошего, ни плохого. Так будет проще и легче.

— А кто ты? Если мы с братом драконы, то какому чудовищу соответствуешь ты?

— Когда-то я думал, что я лев. Но теперь я понимаю — скорее волк. Морской волк, если хочешь…

Часть 2

Глава 1 // Ядовитая любовь

Лев не спасается от сетей, лиса — от волков; правителю нужныи сила, и хитрость.

— Никколо Макиавелли, Государь

Часть 2. Глава 1

1450, июнь, 15. Эдирне (Адрианополь)

— Слухи тебя опередили, — с грустной усмешкой произнес Мурад, глядя на склонившегося перед ним кадия.

— Слухи что птицы, Повелитель. За ними сложно угнаться.

— Но слухи изменчивы. Расскажи нам, что ты видел.

— Если позволите, Повелитель. Мне хотелось бы начать со слов о том, что со мной прибыл караван с данью. Константин выплатил ее из имущества деспота восточной Мореи.

— Всю дань?

— Всю невыплаченную. До последнего дуката.

— Неплохо, — хмыкнул Мурад.

— Сколько там? — поинтересовался Мехмед.

— Пятнадцать тысяч дукатов. То, что не было выплачено с момента отъезда Константина из Мореи.

Султан благосклонно кивнул.

Годовой бюджет всей Османской империи колебался в диапазоне двухсот-трехсот тысяч дукатов. В пересчете, разумеется. И он почти полностью уходил на внутренние хозяйственные нужды. В первую очередь на содержание крепостей и армии с дворцовым хозяйством. Поэтому у султана живых денег всегда было немного. Более того, регулярно случались кассовые разрывы, если выражаться языком далекого будущего. То есть, ситуации, когда денег в казне нет, когда они поступят не вполне ясно, а платить нужно прямо сейчас. И пятнадцать тысяч дукатов в такой ситуации выглядели очень приличным подспорьем.

Вон — даже вечно воинственный сынок от такой новости смягчился. Он, как никто иной, знал о бедах османской казны. Обжигался. Остро. Чуть головы из-за денег не лишился.

— Кроме того, Константин оставил в Морее эпарха Константинополя с сотней воинов, чтобы он проверил, как ведут дела. И наладил сбор налогов, дабы впредь дань поступала исправно.

— Это не может быть игрой? — нахмурился Мехмед.

— Возможно. Мне сложно судить о делах тонкой игры. Но он заплатил весь долг по дани и отдал распоряжения впредь ее не задерживать.

— При тебе. А что он говорил в остальное время?

— Сынок, как он может говорить о том, о чем не знает? — спросил Мурад, осаживая слишком въедливого наследника. Тот с почтением поклонился и остановился.

— Рассказывай дальше. Что ты видел?

— Какой он человек? — вновь встрял Мехмед.

— Неприятный, шехзаде. Человек он тяжелого, холодного нрава. За время, проведенное рядом, я не слышал от него ни искреннего смеха, ни ругань в сердцах… ничего такого. Полный самоконтроль. Очень внимателен. Требователен к себе и окружающим. Очень любит порядок и всяческое устроение. Щепетилен к чистоте.

— Неискренний?

— Нет. Скорее себе на уме. Я не помню случая, чтобы он соврал.

— Если бы я тебе отправил снова при нем стоять, ты бы отказался? — спросил Мурад.

— Нет, Повелитель.

— Понимаю. Моя воля. — улыбнулся султан. — Спрошу иначе. Если бы я тебе предложил служить обычную службу или поехать еще раз приглядывать за ним. Что бы ты выбрал?

— Поехать, Повелитель.

— Почему же? Ты говоришь, что он неприятный человек.

— Очень. Но вокруг него словно дух порядка и устроения. Все сыты, чисты, устроены и занимаются делом. Для него «дело» священно. Он даже говорил о том, что вера без дела мертва и настоящая молитва она в трудах, а не в словах.

— Не удивлен, что у него острый конфликт со Святой горой, — хохотнул султан.

— Повелитель, разве это звучит опасно? — спросил Мехмед.

— Скажи, сынок, как бы ты стал воспринимать Константина, если бы он принял ислам? Оставив все остальное как есть.

— Он не примет ислам.

— Ты не ответил.

— Я… я не знаю.

— А я уверен, что такой слуга — дар небес. И да, я согласен с тобой, он скорее всего, ислам не примет. Но лично мне он симпатичен. Он человек дела в отличие от иных моих православных слуг.

— Ему едва ли можно доверять.

— И это меня печалит, — кивнул Мурад. — Я был бы счастлив, если бы удалось найти способ закрепить его верность мне также, как у деспота сербов.

Мехмед поклонился, принимая ответ. А султан жестом дал понять кадию продолжать…

* * *

Халил-паша стоял у окна и наблюдал за облаками.

Далекими.

Молча.

Которые казались какими-то диковинными животными. Иногда узнаваемыми, но чаще — кадаврами, с едва угадываемыми признаками.

За спиной послышались тихие шаги и раздался знакомый голос:

— Господин, вы посылали за мной?

— В этот раз твоя скромность оказалась просто скромностью. — тихо произнес великий визирь.

— Он непредсказуем.

— Меня должно трогать это оправдание?

— Нет, господин.

Халил-паша, наконец, повернулся и поглядел на своего собеседника. Мужчина в рясе выглядел встревоженно, может быть даже испуганно.

— Почему вы не предусмотрели выходку этого человека?

— Потому что он до того подчеркнуто стремился к возрождению Римской империи. Если продолжать его линию поведения, то он должен был либо сам вмешаться, либо попытаться уничтожить Дмитрия чужими руками. Что втягивало его в долгое и сложное противостояние на годы.

— Подчеркнуто стремился к возрождению Римской империи… — медленно произнес Халил-паша. — В чем это выражалось?

— В личных разговорах, которые до нас доходили эхом.

— А почему они не дошли до меня?

— Это выглядело игрой слов, попыткой через слова перехватить власть.

— Просто словами? Вы уверены?

— Поначалу, да.

— А теперь?

— А теперь я… мы в этом убеждены. Просто коварство Константина оказалось большим, нежели можно было предположить.

— То есть, тот факт, что он сумел использовать акт Унии против Рима и сковать вас, спровоцировав Повелителя издать фирман, вас ничему не научил?

Собеседник промолчал.

— Ответьте. Я хочу услышать ваш ответ.

— В вопросах унии он опирался на совет молодого и дерзкого юриста из Болоньи. Мы считаем, что это именно он, а не Константин придумал, как нанести удар по Риму. Специально для того, чтобы ответить оплеуху Болоньи, которая его изгнала.

— А фирман?

— Неосторожность братьев, — пожал плечами собеседник. — Столько лет василевсы относились с удивительным пиететом к нам. Столько лет… а он… его поведение вызвало сильное раздражение братьев. Их можно понять.

— Иными словами, вы полагали, что Константин — просто везучий человек?

— Да. Если упростить, то да.

— А суд у Софии? А спор в Софии?

— Он всегда отличался способностями к выступлениям перед толпой. Язык у него подвешен хорошо.

— А вам не кажется, что вы очень крупно просчитались? — холодно процедил Халил-паша.