Вздох (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 33

— Хм… Я их тоже не видел.

— Так может эти охальники сами наших овец потихоньку режут да жрут?

— С них станется, — зло усмехнулся Стефос. — А это… вы старосту уже выбрали?

— Как не выбрали? Конечно. Меня, — приосанился Тодос.

— Тебя⁈ Старостой⁈ — не поверил собеседник. — Но как?

— А никто не захотел. Спужался.

— Ты же читать-писать не умеешь!

— Я — нет. А жинка моя разумеет. Она же рабыня беглая. Запамятовал али?

— Да как тут запамятовать? — хохотнул Стефос. — Коли ты каждый раз напоминаешь. И про ее житье-бытье в городе сказываешь. А ежели напьешься, так и вообще — о том, будто она благородная, болтаешь.

— Т-с-с, — испуганно прошипел Тодос. — Ты чего?

— А я чего? Вся округа твои пьяные бредни знает. Благородная… ха!

— Ну и ладно. Пьяные так пьяные. — охотно, но нервно сдал назад Тодос, которого этот разговор стал сильно тревожить и беспокоить.

— Вы там у себя землю померили по новым обычаям?

— А то, как же? — снова приосанился Тодос. — С отцом Афанасием третьего дня завершили. Супружница же все записала чин по чину. Нам от самого деспота мерку прислали, ей и обошли все.

— Без ругани обошлось?

— Да какая ругань? Ты отца Афанасия, что ли, не знаешь? Он разом любого образует. Как по сопатке приложится — долго еще ходишь — кряхтишь, отходишь.

— А наш мягкий… все говорит-говорит, а толку никакого. Ругань стоит, что жуть. Половину участков только мало-мало обмерили.

— Ты, небось, первым и ругался, — хохотнул Тодос.

— Я и ругался, — встречно хохотнул Стефос. — Ну а что? Я ж могу. А он — нет. Вот мне и записали мальца поменьше земли. И овец в стаде учли не все. И оливок с виноградом. По чуть-чуть, а приятно.

— А оно того стоило?

— А почему нет? — оскалился Стефос. — Думал, осадит уже, а он… — махнул он рукой. — Хоть такая потеха.

— Потеха? Да ты горсть за зерна удавишься! Какая потеха?

— Так уж и удавлюсь.

— Как есть.

— Вот не надо болтать!

— А то что?

— А то сам по сопатке врежу, что твой отец Афанасий. Мало не покажется!

— Да ну, — отмахнулся Тодос. — То вздор. Ты делом докажи щедрость. Угости кума хлебом и вином.

— Вот! С этого и надо было начинать! — заулыбался Стефос и они довольные отправились в тенек, чтобы посидеть да поболтать…

* * *

Арсенио Диедо вышел на берег и с удовольствием потянулся, вдохнув полной грудью.

Было хорошо.

Приятно.

Года сказывались на байло и морские переходы начинали даваться ему все хуже и хуже.

— Господин, — угодливо поклонившись, произнес ждавший его тут человек. Знакомый лицом, но не именем. Запятовал.

— Как звать?

— Антонио, господин.

— И как у вас тут дела, Антонио? Тихо все?

— Не могу знать, господин, — потупился встречающий.

Байло подошел.

Поднял лицо Антонио за подбородок и елейным голосом произнес:

— Хочешь своих хозяев выгородить? Похвально. Но я велю с тебя шкуру живьем снять, если ты не ответишь на мой вопрос?

— А если отвечу — они ее снимут. — нервно поведя плечом, произнес Антонио.

— Хороший ответ, — хмыкнул байло, хлопнул этого человека по плечу. — Веди.

И зашагал за ним следом по улочкам Монемвасии — по важному, а то, как бы и не ключевому порту Мореи. Формально он находился под управлением Римской империи. Но на деле все в нем контролировалось венецианцами.

Именно здесь производили одно из лучших и самых дорогих вин Средиземноморья. Выступая заодно важными торговыми воротами, через которые выкачивались ресурсы полуострова.

Имелись и другие.

Но это — считай ядро влияния Венеции. Отсюда они управляли неформально деспотатом. Диктуя свои условия, пользуясь, в сущности, монопольными полномочиями по вывозу товаров. Например, занижая закупочные цены. Местным ведь все равно некуда было деваться — или продавать им, или не продавать никому…

Арсенио Диедо вошел в богатый дворик.

Его уже встречали.

Пышно, но тревожно.

Прошли в закрытые помещения. Разместились.

— Ваше появление нас, признаться, встревожило. — осторожно произнес пухлый мужчина неопределенного возраста.

— Чем же? — усмехнулся байло.

— Ходили слухи, что император проведет реформы портов. Очень неприятные. Сводящие к пустоте все ваши привилегии, не отменяя их. Но, к счастью, это все оказалось лишь досужей болтовней. А может, и проказами злых языков. А теперь прибыли вы… это не связано?

— Я не слышал про реформу портов, — нахмурился Арсенио.

— Ну и славно. Значит, пустое.

— Пустое? Хм. Но новость эта тревожная.

— Так что привело вас в нашу скромную обитель, если не скандал с реформой портов? — поинтересовался сухой и довольно жесткий старик.

— Венеция хочет, чтобы вы восстали.

— Самоубийство — смертный грех, — возразил все тот же старик максимально ровным тоном.

— А при чем тут самоубийство? — удивился байло.

— Так, вы просите у нас совершить именно его.

— Поясните. Признаться, я вас не понимаю. Ваш город поистине неприступен! О ваши стены можно армии сложить! Едва ли это все можно назвать самоубийством.

— Вы что-то слышали про золотого дракона? — осторожно спросил тот пухляш неопределенного возраста.

— О ком⁈ — ахнул Арсенио Диедо.

— При дворе Фомы устойчиво ходят слухи, будто бы братья — суть драконы. Самого Фому за глаза величают «серебряным», его покойного брата Дмитрия — «черным», а Константина — «золотым».

— И кто такие слухи пустил? — скривился в раздражении Арсенио.

— Джованни Джустиниани Лонго.

— Знаю такого и никогда от него ничего подобного не слышал.

— Значит, вам он этого просто не говорил.

— Ну хорошо. Дракон и дракон. Это просто образ, эпитет, не значащий ничего. Какое подобные измышления имеют к моему предложению?

Разговор пошел сложно.

Байло не понимал местного мифа, который потихоньку раздувался. Эти же аристократы и купцы откровенно не хотели оказываться один на один против Константина. Судьба деспота Дмитрия им изрядно просветлила умы, а и образ император мало помалу обрастал монументальными мифами, очень надо сказать не добрыми мифами. Это еще несколько лет имя императора больше вызывало усмешку, но не сейчас — то, как он лихо расправился с бунтом откровенно пугало…

— Я не хочу в этой ввязываться, — хмуро произнес старик, вечером того же дня, когда гости, собранные для встречи с байло, расходились.

— Он даст денег, — заметил пухляш. — Много. И оружие.

— Мертвым они не помогут.

— Откуда в вас такое неверие? Мы же все обстряпаем как надо. Константин стремится избегать правовых нарушений. Поэтому мы можем выставить себя жертвами, даже в его глазах. К тому же нам не нужно упираться слишком долго, просто немного пошуметь и постараться выбить себе автономию. Если же он на нас набросится, то мы всегда можем обратиться к султану.

— Едва ли Мурат выступит на войну ради интересов Венеции.

— Своих.

— Тебе разве не известно, какое соглашение было достигнуто им с республикой во время падения Салоников? Мы — признаны землей интересов Венеции.

— В любом случае Константин — разумный человек и не рискнет воевать в осадах и штурмах.

— Мы не знаем, как он поступит. И я против всей этой затеи.

— Мы должны быть едины.

— В этом вопросе мы расходимся! — с этими словами сухой, жесткий старик развернулся и пошел прочь.

Пухляж немного подождал, глядя тому в спину. После чего сделал странный жест и за стариком пошли неприметные люди…

[1] Здесь Тодос и Стефос более-менее традиционные сокращенные формы обычных греческих имен.

Часть 2

Глава 8

1450, октябрь, 12. Монемвасия