Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 12

Скала слева расступилась, и мы вышли на широкий уступ.

Первое, что бросилось в глаза, была грязь — месиво из раскисшей земли, мелкого камня и чего-то бурого, чему я не хотел давать названия. Тропа от спуска к баракам была утоптана сотнями ног в жидкую кашу, и в ней стояла вода, плоские зеркальца мутной жижи, в которых отражалось серое небо.

Три барака. Длинные, деревянные, стоящие в ряд вдоль уступа. Серые доски рассохлись и разошлись, щели между ними были забиты тряпками и грязным мхом. Крыши просели под тяжестью камней, которые навалили сверху — видимо, чтобы ветер не снёс. Подпорки, кривые и неровные, удерживали стропила от окончательного обрушения. Из одной щели торчала тряпка, с засохшими пятнами, повешенная сушиться и забытая. От бараков несло кислятиной и затхлостью. Не жильё, а собачья конура, растянутая на десятки человек.

Между бараками и скалой — утоптанная площадка, метров двадцать на двадцать. Деревянные столбы-манекены, вкопанные в землю — шесть или семь, разной высоты. Некоторые обуглены, другие изрублены до щепы. На одном, ближнем, висел кусок мешковины, набитый чем-то тяжёлым — видимо, для отработки ударов. Рядом полоса препятствий, уходящая серпантином по склону вверх: каменные валуны для перелезания, перекладины между шестами, верёвки, свисающие над провалом. Всё обветшалое и мокрое.

Дальше, у края уступа, — загоны. Маленькие, не чета тем, что наверху. Каменные стены чуть выше человеческого роста, без крыш. Пять или шесть, в ряд. Все пустые, ни зверей, ни цепей. Только борозды от когтей на камнях и тёмные пятна на земле вокруг. Видимо, для тренировок или временного содержания. Сейчас — просто пустые ямы.

У дальнего барака стояли деревянные бочки. Рядом яма-уборная на самом краю, над обрывом. Мусорная куча за последним бараком — обрезки кожи, тряпьё, кости, что-то тёмное и бесформенное. Над ней кружили чёрные птицы, но не вороны, а другие, мельче и тише. Незнакомые совсем.

Мы вошли на площадку и нас увидели.

Людей было много. Три десятка, может четыре. Молодые — по большей части парни, крепкие, жилистые, с обветренными лицами и цепкими глазами. Стояли группами, сидели на чурбанах у бараков, двое возились с верёвкой у полосы препятствий. Девушек мало, три или четыре среди всей массы, и те неотличимые от парней — те же серые тряпки, те же жёсткие лица.

Первый нас заметил парень у ближнего манекена. Он отвлёкся от столба, который колотил обмотанным кулаком, и уставился.

— О-о! — протянул и оскалился. — Мясо свежее!

Подхватили сразу. Голоса понеслись со всех сторон, как лай из псарни.

— Глянь, новое мясо!

— Тощие какие! Кости да кожа!

— Это не мясо, это обрезки!

— Эй, мелкий, тебя мамка потеряла?

Это Шило, к нему. Он шёл за моим плечом и, кажется, стал меньше ростом.

— Гля, а бабу-то привели! — кто-то заржал, кивнув на девушку со стрижкой. — Надолго ли?

Она не отреагировала. Шла как шла — прямая спина, взгляд вперёд, будто вокруг никого.

Приём был именно таким, каким я его ожидал. Стайная динамика, классическая, как по учебнику. Новички — чужаки, вторгшиеся на территорию. Старожилы обозначают границы. Шум, давление, демонстрация численности. Не атака пока, а проверка — кто дрогнет, кто огрызнётся, кто сожмётся. Всё это я видел сотни раз, только не у людей, а у волков. Разницы, если честно, было немного.

Я шёл ровно, не ускоряясь и не замедляясь и смотрел перед собой. Не в глаза, а мимо — ни вызова, ни страха. Просто иду и существую.

У второго барака, в стороне от орущей толпы, стояли другие. Пятеро. Они не кричали и не скалились. Трое в бурых кожаных куртках с серьгами-крючьями, как те двое, что нас привели. Ещё один выше и шире в плечах, в чёрной куртке из чего-то, что тускло блестело даже в сером свете. На поясе кнут, свёрнутый кольцом плетёный из чего-то тёмного и гладкого, с утолщением на конце. Лицо жёсткое, глаза спокойные, как у человека, которому не нужно ничего доказывать. Рядом с ним стоял ещё один с кнутом — пониже, но с таким же спокойствием.

И Трещина. Старик стоял чуть впереди, опираясь на скальный выступ, и улыбался. Вернее скалился, обнажая серые дёсны, и в этом оскале было больше оценки, чем веселья.

— Кха! — Трещина отлепился от камня и шагнул вперёд. — Гляди-ка, успели. Аккурат к построению. Ну, обмылки, считайте, повезло — не придётся дважды глотку драть.

Седой Псарь, который вёл нас, кивнул Трещине и отошёл к своим. Молчаливый занял место сбоку, скрестив руки.

— Значит, так. — Трещина обвёл нас четверых взглядом. Потом толпу. Голос был негромкий, но площадка услышала. — Свежее пополнение в мой выводок. Представляю.

Он ткнул костлявым пальцем в Шило.

— Этот — Шило. На арене юркий оказался, дрейк два раза цапнул и промахнулся. На третий достал хвостом, но шустрик выжил. Шило и есть — тонкое, вёрткое, задницу колет.

Смех негромкий и ленивый. Кто-то из старожилов присвистнул.

Палец переместился на парня с тиком.

— Этот — Хвост. Бежал шустро, да Псари шустрее. Кха-кха. Ноги быстрые, голова пустая.

Парень дёрнул плечом. Раз, два. Кто-то из толпы заржал громче. Хвост сглотнул и вжал голову в плечи.

Палец на девушку.

— Эта — Тихоня. Рот на замке, глаза холодные. На арене молчала. Дракон молчал. Оба выжили. Может, немая, а может, умная. Поглядим.

Тихоня не шевельнулась. Лицо камень.

Палец ткнул в меня.

— А это — Падаль. Лёг на арене и сдох. Багряный его понюхал и плюнул. Падаль и есть.

Хохот. Громче, чем для остальных. Кто-то заулюлюкал. С дальнего края площадки крикнули:

— Падаль! Смердит уже!

— Ей-й, Падаль, тебя и зверь жрать не стал!

— В мусорную кучу его, к своим!

Я стоял и молчал. Лицо ровное, дыхание ровное. Руки вдоль тела. Кличка — инструмент, и сейчас она работала так, как должна: привлекала внимание к себе, а не ко мне. Пусть запоминают «Падаль», пусть смеются над «Падалью» — тот, кто внутри, их не касается.

Шум нарастал. Кто-то из старожилов шагнул ближе, широкоплечий, с красноватым лицом, начал что-то говорить — и осёкся.

— Хватит.

Голос негромкий, слово, сказанное так, что площадка услышала.

Одна из тех, в бурых куртках. Рыжие, коротко стриженные волосы, широкие плечи. Женщина — я понял это только по голосу, потому что сложение было мужское. Левое ухо порвано, мочки нет — серьга-крюк висела на том, что осталось.

— Пасти захлопнули, — сказала она. Голос шипящий, тягучий, как будто слова ленились выходить. — Наорётесь в бараках. Сейчас построение.

Тишина упала, как крышка. Старожилы отступили, раздвинулись, образуя что-то вроде строя. Рыжая даже не посмотрела на них — просто сказала, и они послушались.

Трещина кивнул ей — коротко, как равному, и повернулся к нам четверым.

— Ну, обмылки. — Старик провёл языком по дёснам. — Слушай сюда, потому что повторять не стану. Кха.

Он говорил, как человек, который произносил эти слова столько раз, что они потеряли для него всякий вес. Не речь, а инструкция, зачитанная на автомате.

— Вы — черви. Ниже вас в клане только дерьмо под ногами, и то дерьмо полезнее — им костры разжигают. Подъём до рассвета, по гонгу. Утром — Горечь и жратва, потом — работа. Чистка, уборка, беготня, что прикажут. Днём — тренировка. Бег, столбы, полоса. Тело должно стоять, а не валиться от ветра, как сейчас. После полудня — Купание.

Он мотнул головой в сторону края уступа, туда, где за бараками и мусорной кучей склон уходил вниз, к фиолетовой границе.

— Пелена. Будете ходить к ней каждый день. Стоять на кромке, дышать, привыкать. Блеванёте — стоите дальше. Упадёте — вытащат. Если повезёт. — Пауза. — Вечером — снова работа. Потом жратва. Потом спать. И так каждый день, пока не сдохнете или не задубеете.

Старик сцепил руки за спиной.

— Если через месяц будете дышать, ходить и не скулить — получите своего зверя. Не подопечного, а клетку, в которой тварь сидит, и ведро с кормом. Будете убирать за ней, кормить, привыкать. До этого — никаких загонов, никаких зверей, никаких прогулок. Вы бесправное мясо, и если кто-то из вас решит, что он что-то значит, — Трещина оскалился, — то вон те ребята объяснят обратное.