Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 13

Он кивнул в сторону рыжей и остальных в бурых куртках. Потом на тех двоих в чёрном, с кнутами.

— Псари следят. Те, что с кнутами — старшие, они решают. Спорить нельзя. Перечить — нельзя. Бежать… — Он хмыкнул. — Можно. Только вот выход отсюда один, и он не через ворота. Через ворота выходят голым и без имени. А без имени на хребте не живут. Тем более голыми.

Трещина замолчал. Ветер нёс с края уступа горький холод, трепал тряпьё на верёвках между бараками. Где-то наверху, со стороны загонов, глухо ударило железо — то ли цепь, то ли решётка. Звук дошёл сюда приглушённый, как из-под воды.

Я стоял и думал.

Костяник не врал. Всё, что он говорил полутонами — про барак, про законы, про то, что нянчаться не станут — было правдой. Вот она, эта правда: грязь под ногами, серые бараки, три десятка пар глаз, которые смотрят на тебя как на кусок мяса, брошенный в вольер. Месяц бесправного существования. Беготня, Горечь, стояние у края ядовитого тумана. И никаких гарантий, что через месяц будет лучше.

Уйти?

Куда? Я посмотрел за край уступа — туда, где склон плавно уходил в фиолетовую муть. Мгла стояла внизу, тяжёлая и неподвижная, как вода в пруду, а за ней ничего. По бокам — скалы, хребет, узкий, как лезвие ножа. Наверху — лагерь, ворота, охрана. Трещина только что сказал: выход один, и он голым. Голым, без имени, без Горечи, без знания дорог — на хребте, где воздух сам по себе убивает за полгода. Не вариант. Даже если бы я знал, куда идти, а я не знал. Карты нет, понимания мира — крохи.

Но это было не главное.

Главное стояло за решётками двумя ярусами выше. Десятки клеток, десятки зверей. Мшистая виверна с потухшими глазами. Каменный дрейк, бьющийся лбом о прутья. Багряный, лежащий на брюхе с двенадцатью ожогами на боку и мёртвым взглядом. И серо-синий — тот, что ещё шипел, ещё боялся и был живым.

Настоящие, живые драконы.

За двадцать лет работы я мечтал о невозможном — оказаться рядом с существом, которого не существует. С чем-то большим, чем волк, чем медведь, чем тигр. С чем-то, что летает, дышит огнём и смотрит на тебя янтарными глазами с вертикальным зрачком. Детская мечта, которую я похоронил в пятнадцать лет и не вспоминал.

А теперь они в ста метрах от меня. За решётками, в цепях, сломанные и потухшие — но настоящие. И Система, которая проснулась в моей голове, говорила мне то, что я и без неё чувствовал: ты можешь их читать. Ты можешь их понимать. Ты — единственный здесь, кто видит не «товар» и не «оружие», а зверя.

Выбор был сделан тогда, ещё около загонов, когда шёл мимо клеток и сжимал челюсти. Просто я не сказал себе этого вслух.

Остаюсь, учусь и выживаю. А потом посмотрим.

— Вопросы? — Голос Трещины вернул меня на площадку.

Старик стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на нас четверых. Выцветшие глаза переходили с лица на лицо. Ждал.

Тишина. Шило молчал — впервые за всё время, что я его знал. Стоял, втянув голову, и смотрел на свои обмотки. Тихоня как статуя, прямая спина, взгляд сквозь. Я молчал тоже. Вопросы были, десятки вопросов, но ни один из них не годился для этой площадки и этой публики. Сейчас молчать, смотреть и запоминать. Вопросы придут позже, когда пойму, кому их можно задавать.

— Хорошо. — Трещина кивнул. — Тогда, значит, если хотите когда-нибудь дорасти до Псарей…

— А кто такие Псари?

Хвост. Голос тонкий и дёрганый. Он поднял руку — рефлекс откуда-то из прошлой жизни, школа или что тут у них вместо неё. Пальцы подрагивали, плечо дёрнулось тиком. Он смотрел на Трещину снизу вверх, и по лицу было видно, что вопрос вылетел раньше, чем голова успела его остановить.

На площадке стало очень тихо.

Трещина медленно повернул голову к Хвосту. Выражение лица не изменилось — тот же оскал-улыбка, те же выцветшие глаза. Но что-то в воздухе сдвинулось. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Старик не сказал ни слова. Просто посмотрел через плечо на рыжую и чуть кивнул.

Она шагнула вперёд. Один шаг и она уже стояла перед Хвостом. Он даже не успел опустить руку. Удар пришёл снизу, в живот — коротко, без замаха, кулаком. Глухой звук, как если ударить по мешку с песком. Хвост сложился пополам, рот открылся, но вместо крика вышел только хрип. Колени подогнулись, и он рухнул в грязь лицом.

Рыжая стояла над ним и ждала, пока тот перестанет корчиться.

— Вот кто такие Псари, — сказала она.

Хвост лежал в грязи и кашлял. Мокрый, надрывный кашель, с хрипом, лицом в бурую жижу. Руки упирались в землю, пальцы разъезжались. Он пытался подняться и не мог — живот не давал, мышцы свело.

Никто не помог. Никто даже не посмотрел в его сторону — точнее, смотрели все, но так, как смотрят на камень, который скатился с тропы. Отметили и пошли дальше.

Трещина обвёл площадку взглядом. Не торопился. Дал тишине повисеть, как дают повисеть петле, прежде чем затянуть.

— Ну? — сказал он. — Кто из вас, умных, объяснит этому, — кивок вниз, на Хвоста, — почему он сейчас грязь жуёт?

Молчание короткое — секунда, две.

Из строя старожилов вышел голос. Парень, невысокий, жилистый, с тремя тёмными полосами клейма на правом предплечье. Говорил ровно, без усмешки — как отвечал на уроке, который выучил наизусть.

— Вопросы надо задавать, когда спрашивают про вопросы. Спросили — молчи или говори. Не спросили — рот на замке. Он опоздал.

Трещина ткнул в него пальцем.

— Именно. — Старик оскалился. — Именно так, обмылки. Тут вам не базар и не мамкина юбка. Слово не в то время — и привет. Запомните, потому что второй раз объяснять будут не кулаком, а чем потяжелее. Кха.

Он помолчал. Хвост наконец поднялся на четвереньки, потом на колени. Лицо серое, рот приоткрыт, на подбородке грязь и слюна. Плечо дёрнулось — тик, тик, тик. Трещина посмотрел на него сверху вниз без интереса и продолжил.

— Но раз уж спросил — отвечу, чтоб остальные дурь из головы вытрясли. В клане есть ранги. — Он загнул палец. — Черви — это вы. Дно. Выше — Крючья. — Второй палец. — Ещё выше — Псари. — Кивок в сторону рыжей и остальных в бурых куртках. — Над ними — Кнутодержатели.

Он мотнул головой на тех двоих в чёрном, с кнутами на поясах. Те стояли неподвижно, как вырезанные из камня. Один высокий и широкоплечий — даже не моргнул.

— Над Кнутодержателями — Железные Руки. Над ними — Глава. Но вам до них дела нет. Вам дело до Псарей. — Трещина воткнул палец в воздух. — Если хотите когда-нибудь стать Псарём, а это, обмылки, лучшее, на что вы можете рассчитывать, — нужно тело. Горечь дубит нутро, Мгла закаляет шкуру, но без мяса на костях и жил в ногах = толку ноль. Дохлятина на хребте не живёт. Поэтому…

Старик хлопнул в ладоши. Звук сухой и резкий, как щелчок кнута.

— Пошли!

Строй старожилов двинулся, как вода из одной формы в другую переходит. Тридцать с лишним человек развернулись на площадке, встали в ряды с локоть между плечами и начали. Это был неожиданно, без объяснений, просто все вдруг разом начали что-то делать, не сговариваясь. При этом после конца определенного цикла — все разом кричали «Ха!».

Первое движение я не узнал. Ноги на ширине плеч, руки вперёд, ладони вниз и потом что-то странное, скручивающее, от бедра через корпус к плечу, будто бросаешь невидимый камень, но не отпускаешь. Корпус уходит вниз, колено сгибается, вторая нога отставлена, и всё тело на одной линии, натянутое, как тетива.

Понял, что нужно учить и повторять эти движения прямо сейчас. Как говорится — времени на раскачку нет. Я повторил. Вернее, попытался.

Ноги встали криво. Колено ушло не в ту сторону, корпус завалился, руки не успели за телом. Я выпрямился и попробовал снова — лучше, но «лучше» тут означало «не упал».

Рядом Шило дёргался, как марионетка с оборванными нитками. Руки делали одно, ноги — другое, и всё это разъезжалось в стороны. На третьем повторе он запутался в собственных обмотках и чуть не сел в грязь.

Тихоня двигалась чище. Повторяла за ближайшим старожилом с небольшой задержкой, экономно, без лишних движений. Не попадала в ритм, но хотя бы не падала.