Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 23

Повернул голову. Рядом, лежал ещё кто-то. Парень, лицом вниз, плечи ходили ходуном, из-под щеки растекалась лужица слюны. Дальше ещё один, на спине, глаза закрыты, рот хватает воздух, как после утопления. И ещё, и ещё. Пятеро или шестеро, разбросанные по уступу, мокрые, дрожащие, серые.

Остальные стояли. Три десятка человек, босые, голые по пояс, стояли на уступе над Мглой и дышали. Кто-то согнулся, упираясь руками в колени. Кто-то привалился к валуну, голова свесилась. Кто-то стоял прямо, руки вдоль тела, и качался, как на ветру, но стояли на своих ногах.

Трещина подошёл, встал надо мной, посмотрел сверху вниз.

— Я… — Голос мой вышел сиплым, сглотнул, попробовал снова. — Я отключился? Там, в Пелене? Вытащили?

Трещина улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Сам дошёл. Вылез, встал на сухое, постоял секунду. Потом лёг. Кха. Аккуратно так лёг, без грохота. Я уж думал, помер, а ты дышишь. Ну и ладно.

Я этого не помнил. Последнее, что было: тело по пояс во Мгле, а потом ничего. Но ноги донесли. Тело, которое я не контролировал, сделало то, что нужно.

Значит, не яма.

Дрожь не отпускала. Я сел, обхватив колени, зубы стучали, мышцы на руках тряслись. Холодный камень под задом, холодный воздух на мокрой коже, горечь во рту.

Трещина постоял ещё секунду, кивнул сам себе и пошёл дальше, к следующему лежащему.

Марево Системы проступило мягко, без резкости, как будто ждало, пока я буду готов.

[КУПАНИЕ В ПЕЛЕНЕ: ЗАВЕРШЕНО]

[Закалка: прогресс — успешно]

[Круг 1 (Горная кровь): 7 % → 10 %]

[Очки закалки получены: +12]

[Текущий баланс: 12 очков]

[НОВАЯ ФУНКЦИЯ ДОСТУПНА]

[Разблокировка воспоминаний]

[Стоимость: 10 очков за единицу]

[Доступные категории:]

[— Воспоминания носителя (фрагмент прошлого)]

[— Знания о мире (фрагмент: история, география, обычаи)]

[Разблокировать? (10 очков)]

Глава 8

Я закрыл глаза и мысленно отодвинул мерцающие строчки в сторону.

Не сейчас. Десять очков из двенадцати за кусок чужой памяти или горсть фактов о мире, который я знаю хуже, чем дворовый кот знает свою помойку. Нужно и то, и другое. но не сейчас. Сейчас надо встать, дойти до барака, поесть и не сдохнуть до утра. Приоритеты.

Марево Системы мигнуло и убралось, будто поняло.

Подъём дался через зубы. Ноги ещё тряслись, но уже держали. Камень уступа был мокрый, и холод от него поднимался по ступням вверх. Хороший холод, настоящий — после Мглы всё настоящее ощущалось подарком.

Обратный путь наверх я помню кусками. Тропа, камни, чьи-то спины впереди, хриплое дыхание справа. Шило шёл рядом, бледный, с красными пятнами на скулах, и молчал. Глаза ещё бегали, но уже не так дико, как там, внизу. Тихоня шла чуть впереди, прямая, как шест, будто ей на голову поставили кувшин и сказали не уронить. Хвост плёлся в самом конце, его тащили за локти двое старожилов, и он переставлял ноги, как пьяный, и что-то бормотал, слюна тянулась из уголка рта.

Мы поднялись к баракам уже в сумерках. Небо над хребтом сделалось тёмно-серым, облака лежали низко, рваные, и между ними кое-где проглядывали звёзды, колючие и яркие, как я привык видеть только высоко в горах — вот только совсем незнакомые. Ветер стих, но воздух не потеплел.

Барак встретил запахом пота, мокрого дерева и дыма. Длинное, низкое строение из серых досок, щели забиты тряпьём и мхом, крыша просевшая, подпёртая столбами. Внутри горели три масляные лампы в нишах, и свет от них был жёлтый, тусклый, едва дотягивался до стен. Два ряда коек, по двадцать с каждой стороны, деревянные каркасы с набитыми чем-то тюфяками. Проход между ними узкий, шага полтора. В дальнем конце дверь, за дверью, судя по запаху, отхожее место.

Еду принесли в барак — деревянное ведро, два черпака, стопка глиняных мисок у входа. Очередь выстроилась сама, без команды — старожилы первые, новички последние. Порядок понятный, объяснений не требующий.

Похлёбка. Мутная, жидкая, с ошмётками чего-то волокнистого, то ли корень, то ли жилы. Горячая. Хлеб, плоский и серый, ломоть толщиной в палец и кружка воды, тёплой, с привкусом железа.

Я взял свою порцию и присел на край ближайшей свободной койки. Ложка деревянная, кривая, с трещиной по ручке. Похлёбка на вкус была примерно такой, как выглядела. Но горячей, и от первого глотка желудок проснулся и заурчал так, что сидевший через проход парень покосился.

Потом один из старожилов подошёл ко мне. Невысокий, квадратный, с круглым лицом и рябой кожей. Молча протянул кусок мяса на деревянной плашке. Тёмный, жилистый, размером с ладонь. Я посмотрел на него, он посмотрел на меня.

— От Рыжей, — сказал он. — Дополнительный.

Положил плашку на край койки и ушёл.

Дополнительный паёк. Я взял его, разорвал на три куска и съел медленно, прожёвывая каждый до конца. Жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Жевать приходилось долго. Я жевал, ел и чувствовал взгляды.

Три, четыре, больше. Как уколы иголкой в затылок и плечи, каждый с отдельной точкой и температурой. Не нужно было оборачиваться, чтобы знать откуда.

— … видали? Мясо дали. Мясо, а. Первый день, а уже с мясом сидит…

Шёпот из дальнего угла, где старожилы устроились кучкой. Я не повернул голову. Продолжал жевать, но слышал.

— … а мы тут сколько? Месяц? Два? И чё? Каша и каша…

— … Рыжая его выделила. Перед строем. Имя назвала. Это ж…

— … и Гарю досталось, и Жгуту, но те заслужили, те работали. А этот что? На манекене постоял? Один раз?..

Голос Репья. Тихо, вполголоса, но с тем особым давлением, которое слышно лучше крика. Когда человек не просто говорит, а продаёт идею. Выкладывает её перед слушателями, как торговец на рынке, и смотрит, кто потянется.

— … я не говорю ничего, я просто спрашиваю. Кто он такой? Падаль. Ему кличку дали за то, что на арене притворился дерьмом. И чё, теперь ему за это мясо?..

Пауза. Кто-то хмыкнул. Кто-то промолчал.

— … а знаете, чё будет? Будет так: завтра ему ещё чё-нибудь дадут. Послезавтра. А через неделю он у Рыжей в любимчиках ходить будет, а мы — навоз таскать…

Ещё пауза. Потом другой голос, глуше и тише:

— … и чё предлагаешь?

Репей не ответил. Я слышал, как он сплюнул, и как заскрипела койка, когда тот сменил позу. Потом сказал, совсем негромко, так что я едва разобрал:

— Ничего не предлагаю. Просто говорю — так нельзя.

Вот и всё, не нужно предлагать — достаточно обозначить проблему, указать на мишень и отойти. Стая сама додумает. Я видел это десятки раз. Кто-то говорит: «Вот тот парень что-то уж больно хорошо устроился». И всё. Дальше процесс идёт сам, как брожение в закрытой бочке. Тебе даже не нужно ничего делать, просто подождать.

Я доел мясо, облизал пальцы. Поставил пустую миску на край койки и посидел, упираясь локтями в колени, глядя в пол. Доски были грязные, в тёмных пятнах, между ними щели, и из щелей тянуло холодом.

Значит, ночь.

Ладно, что мы имеем. Репей сеет, и сеет не тупо, хоть и дурак по части работы со зверями. Язык у него подвешен, и в бараке его слушают, потому что он старожил, он уже часть системы, а я чужак с мясом. Арифметика простая. Шило предупреждал, и Шило был прав. Ночью полезут, может, не все — но полезут.

Что я могу. Тело худое, подростковое, после целого дня работы и купания в дряни, от которой отключался. Мышцы гудят. Руки мелко подрагивают. Против Репья и двух-трёх таких же — не потяну, но бить будут скорее всего не насмерть, насмерть тут невыгодно, за убийство — скорее всего последует очень жестокое наказание. Бить будут, чтобы расставить по местам, показать, что мясо — это привилегия тех кто старше, не моя привилегия. Хорошо — это означает, что задача не в том, чтобы победить. Задача в том, чтобы сделать процесс неприятным и дорогим. Чтобы тот, кто полезет первым, запомнил.

Спать нельзя. Если ждут, пока усну, значит, нельзя спать. Придётся дотянуть до утра на одном упрямстве. Не первый раз. В центре, когда привезли тигра Рамзеса, я не спал трое суток, потому что зверь бился о стенки вольера и нужно было сидеть рядом, просто сидеть, чтобы он привыкал к присутствию. Выдержал.