Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 24

Есть и другая мысль. Гарь — вожак. Не официально, но все это видят, и Рыжая это видит, и Трещина. Гарь работает чисто, движется уверенно, его виверна слушалась без прута. Если Репей — мелкий провокатор, разгоняющий стаю на слабого, то Гарь — тот, от чьего кивка зависит, побегут или нет. Не хочет Гарь, и Репей лает впустую, а хочет — Репей получает молчаливое одобрение, и ночью я получаю кулаками.

Вопрос: чего хочет Гарь?

Я не знаю пока, но есть способ узнать — хоть это и рискованно, но риск оправдан.

Подойти и поговорить. Не подлизаться, не лебезить, это он раскусит за секунду, и будет хуже, чем если бы я просто сидел в углу. Подойти с конкретным, рабочим вопросом, который покажет: я здесь не случайно, хочу научиться, вижу, что ты умеешь. Люди любят, когда их умение замечают, наверняка даже здесь, даже такие, как Гарь.

Спросить, откуда он, кем был до клана, как научился так работать с вивернами. Профессиональный интерес. Если он ответит, это шаг, если пошлёт, хотя бы буду знать, что рассчитывать не на что, и ночью можно будет не ждать помощи. Тоже полезная информация.

Я поднял голову и посмотрел через барак. Гарь сидел в дальнем конце, у стены, на своей койке. Один. Ел, медленно и аккуратно. Рядом никого. Те, кто жался к нему днём, расползлись по своим местам. Вечер, усталость, каждый в своём углу. Хорошее время.

Подождал, пока Репей и его двое отойдут к бочке с водой у входа. Встал, убрал посуду на стол, куда остальные тоже её складывали. Прошёл через барак, между рядами коек, как будто за водой, будто мимо.

Остановился в двух шагах от Гари. Тот сидел, привалившись спиной к стене, одна нога подобрана, другая свешивалась с края койки. Миска почти пустая, в руке ломоть хлеба. Глаза поднялись на меня сразу, как я вошёл в его пространство. Спокойные, тёмные, оценивающие. Ожог на правой щеке в свете масляной лампы казался влажным.

— Гарь, — сказал я негромко. — Могу спросить?

Парень не ответил. Откусил хлеб, прожевал медленно. Смотрел и ждал.

— Ты сегодня работал с мшистой без прута и крика. Она тебя слушалась с первого жеста. Хотел узнать, как ты этого добился. Давно тут?

Гарь перестал жевать, уголок рта дёрнулся.

— А ты кто, — сказал он, — чтобы спрашивать?

— Червь. Как все.

— Нет. — Он покачал головой. Медленно, с ленцой, как человек, которому некуда торопиться. — Не как все. Я слышал про тебя, Падаль. Ещё до арены слышал. Знаешь, новости здесь быстро ходят.

Он отложил миску, вытер руки о штаны и посмотрел на меня снизу вверх. Во взгляде было больше превосходства, чем если бы он стоял на голову выше.

— Ты ведь из племенных, да? Сын всадника. Громовой, вроде? — Он произнёс фамилию небрежно. — Из тех, что на дрейках летают и свысока плюют. Только вот незадача. Три раза яйцо брал — три раза тебя послало. Связь не пошла. Дар не проснулся. — Парень прищурился. — Даже племенные от тебя отказались. Родной батя сюда сбагрил, к нам, к грязи, к кнуту. Знаешь, что это значит?

Я молчал.

— Это значит, что ты даже для своих — мусор. — Гарь сказал это без злости. Как «сегодня холодно» или «похлёбка жидкая». — А теперь приходишь ко мне, к Крюку, и спрашиваешь, как я работаю. Ты. Меня. Племенной выкидыш, которого к яйцу три раза подпускали, а яйцо даже не нагрелось.

Кто-то за моей спиной хмыкнул. Негромко, но так, чтобы я услышал. Потом ещё один звук, сбоку, из-за соседней койки. Шипящий выдох, почти смешок.

— Докажи сначала, что ты хоть что-то можешь, — сказал Гарь. — Хоть что-нибудь. А потом подходи.

— На арене выжил, — сказал я ровно.

— На арене ты лёг и притворился дохлым. — Гарь посмотрел мне в глаза. — Это не «выжил». Это «повезло сдохнуть не до конца». Я ещё ничего не видел. Понимаешь? Ни-че-го.

За спиной голоса стали чуть громче. Бормотание, которое поднималось, как тесто в кадке.

— … слышали? Племенной…

— … от яйца отказ, три раза, вот это позор…

— … батя спихнул, батя, а! Сам-то небось на Владыке летает, а сынка — к нам, в навоз…

— … а ещё мясо получил…

— … племенной выкидыш…

Слова падали со всех сторон, мелкие и колючие.

Я стоял и слушал. Внутри было тесно и тихо. Как в вольере, когда зверь решает: кидаться или ждать. Ждать, всегда ждать. Кидаться — потом, когда знаешь куда и зачем.

Гарь смотрел на меня и по всей видимости ждал реакции. Все ждали.

Я кивнул коротко, без слов, затем повернулся и пошёл обратно к своей койке. Бормотание за спиной стало тише, ушло в углы, в щели между койками, расползлось по бараку, как дым. Но не стихло совсем.

Сел на койку, положил руки на колени и посмотрел перед собой. Не на это рассчитывал конечно, совсем не на это. Думал — профессиональный разговор, уважение к умению, мост, а получил стену, и не просто стену, а ту, за которой толпа, которая только что получила разрешение. Гарь не сказал «бейте», лишь сказал «он — никто». А это хуже будет. Чёрт. Зато узнал больше про прошлое это тела, в котором оказался, не тратят очков системы — радоваться конечно особо нечем, но хоть что-то.

У дальней стены, в углу, Седой Псарь сидел на табурете, скрестив руки, и ковырял ногтем зуб. Смотрел в потолок. Слышал всё, конечно, слышал и не шевелился. Пока он здесь, открытой драки не будет. Псарь — закон, при нём нельзя.

При нём.

Барак устраивался на ночь. Медленно, как зверь, который кружит на месте перед тем, как лечь. Скрипели койки, шуршали тюфяки, кто-то кашлял, кто-то сморкался в тряпку. Разговоры разошлись по углам, стали тише и глуше, но не прекратились. Я слышал обрывки, ловил их краем уха.

В дальнем углу, у стены, Репей и двое рядом с ним. Один из тех двоих — широколицый, с расплющенным носом, я видел его на тренировке, но клички не запомнил. Второй — худой, длинный, тоже старожил, тоже с клеймом на предплечье. Они сидели плотно, головы вместе, и Репей говорил, а те кивали. Изредка один из них поднимал глаза и смотрел в мою сторону. Быстро, мельком, как смотрят на предмет, который скоро придётся поднять или выбросить.

В середине барака старожилы устроились кучкой вокруг одной из ламп. Четверо или пятеро. Эти не шептались, а играли во что-то, щёлкали мелкими камешками по доске. Но и они иногда поглядывали в сторону Репья. Прислушивались, решали, видимо, стоит ли включаться.

Гарь лёг на свою койку лицом к стене. Накрылся одеялом до подбородка и, кажется, закрыл глаза. Или не закрыл — не разберёшь. Но от общего движения отстранился. Не вмешивается, не участвует, не запрещает. Позиция вожака, который позволяет стае разбираться самой, пока его лично не трогают.

Жгут, парень со шрамом через бровь, сидел на своей койке через три от моей. Точил что-то мелкое бруском, ровными движениями, и на барак не смотрел. Но я заметил: он сел так, что видел и Репья, и вход, и меня. Может, случайно, а может, нет.

Холод заползал через щели в стенах, через пол, через все дыры — к ночи температура упала так, что дыхание шло паром. Я натянул одеяло на плечи, подтянул колени. Тюфяк подо мной был тонкий, набитый чем-то слежавшимся и жёстким, и от него пахло сыростью и чужим потом. Одеяло пахло так же, только слабее. Я завернулся плотнее и сел, прислонившись спиной к стене. Ложиться не стал.

Шило лежал на соседней койке, на боку, лицом ко мне. Глаза открыты, блестели в тусклом свете лампы. Он подтянул одеяло до носа и дышал часто и мелко. Пальцы комкали край тюфяка — не спал и не собирался. Как и я. Как и Тихоня, которая лежала через два места дальше, прямая, вытянувшаяся по стойке «смирно» даже лёжа, и смотрела в потолок. Хвост скрючился на самой дальней койке, у стены, и то ли спал, то ли притворялся, но плечо дёргалось, как обычно.

Все ждали.

Я сидел и смотрел. Двадцать лет навыка, который никуда не делся при переезде в чужое тело. Наблюдать и фиксировать. Кто шевелится, кто замер. Кто смотрит на кого. Кто перестал говорить, когда рядом притих кто-то другой. Мелкие сигналы, которые складываются в картину, если дать им время.