Знахарь V (СИ) - Шимуро Павел - Страница 41

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Тарек не ёрзал, не спрашивал, не оглядывался. Он сидел так, как охотник сидит в засаде.

На двадцатой минуте я почувствовал движение.

Лёгкая вибрация, прошедшая по капилляру и отозвавшаяся в моих ладонях — кто-то коснулся нити с другого конца осторожно, как пальцы касаются натянутой струны.

Я посмотрел на камень.

Стебель исчез.

Тарек заметил тоже. Его глаза чуть расширились, но он не двинулся с места.

Мы ждали ещё десять минут, потом из расщелины поднялся запах.

Тёплый, травяной, с нотами мёда и чего-то горьковатого, что я не сразу опознал, а когда опознал, мой пульс участился до семидесяти шести. Свежезаваренный настой. Кто-то внизу, в двадцати метрах под землёй, принял мой знак мира и ответил единственным способом, который в этом мире означал больше, чем слова — предложил разделить напиток.

— Приглашение, — сказал я.

Тарек посмотрел на расщелину, потом на меня.

— Я иду первым, — сказал он.

— Нет. Ты остаёшься здесь.

Его челюсть сжалась. Впервые за весь поход в его глазах мелькнуло несогласие — резкое, болезненное, как у пса, которому велели «сидеть» перед открытой дверью.

— Если я не вернусь через час, — сказал ему, — уходи. Не спускайся. Доберись до деревни и передай Аскеру: «Капилляр чистый, нить на юго-восток, восемь километров, расщелина в корнях мёртвого гиганта». Этого хватит.

Тарек не ответил. Его пульс был девяносто четыре, и копьё в его руках подрагивало, хотя руки были неподвижны, дрожало само древко, передавая вибрацию напряжённых мышц.

— Час, — повторил я.

Он кивнул.

Я привязал верёвку к корню, проверил узел и начал спуск.

…

Расщелина была узкой, не шире моих плеч, и я спускался боком, упираясь ступнями в неровности камня, а руками перехватывая верёвку. Воздух менялся с каждым метром. Сырость и холод наверху уступали теплу. Знакомый запах — тот же, что висел в моей мастерской после долгой варки, только гуще и чище, как разница между разбавленным настоем и концентратом.

На десяти метрах расщелина расширилась. Стены раздвинулись, и мои ноги нашли выступ, на котором можно встать. Здесь я впервые увидел свет.

Мягкое, голубовато-зелёное свечение, которое исходило от стен, точнее, от грибов, высаженных на стенах ровными рядами. Светляк-Грибы. Я знал их — дикие росли в трещинах камней и давали тусклый, неровный блик, годный разве что на то, чтобы не споткнуться. Эти были другими — крупнее, ярче, и расстояние между ними было одинаковым. Кто-то высадил их десятилетия назад и ухаживал за ними.

Я отпустил верёвку и пошёл дальше по наклонному коридору. Потолок был достаточно высоким, чтобы не пригибаться. Стены гладкие. Инструмент оставил на камне следы: параллельные борозды, ровные, как строчки на странице. Кто-то потратил годы на то, чтобы превратить трещину в скале в жилое помещение.

На двадцатом метре туннель закончился.

Я остановился на пороге и позволил себе несколько секунд, чтобы просто смотреть.

Три комнаты. Я видел их через 'Эхо. Теперь, в свете Светляк-Грибов, всё обрело резкость, и эта резкость ударила сильнее, чем ожидал.

Фигура сидела во второй комнате, за каменным столом, спиной ко мне.

Старая женщина. Это я понял по осанке. Белые волосы заплетены в тугую косу, лежащую на спине, как верёвка. На ней была одежда из грубой ткани, похожей на ту, что носили в Пепельном Корне, но чище и плотнее. Самотканая, судя по фактуре.

Её руки лежали на столе, и я увидел их в свете грибов: тонкие, узловатые, покрытые серебристым узором. Каналы тоньше, чем у Ферга, и другого рисунка. Ветвящиеся линии, похожие на корни дерева, нарисованные тушью на пергаменте, как будто субстанция не прожигала себе путь, а прорастала постепенно, год за годом, находя оптимальные маршруты.

Между её ладонями стояли две глиняные чашки. Из одной поднимался пар.

Она не обернулась.

— Ты пахнешь как Наро, — сказал голос — низкий, хрипловатый, но ровный, без дрожи. Голос человека, который давно не разговаривал с живыми людьми, но не забыл, как это делается. — Только моложе и торопливее.

Я стоял на пороге и считал пульс. Эта комната была самым спокойным местом, в котором я находился с момента перерождения.

— Серебро, — сказал я. — Вы чувствуете его на мне.

— Чувствую. И на руках, и в крови. Наро использовал ту же траву, только варил её иначе. Ты нагреваешь дольше, и выход у тебя выше. Но пахнет так же.

Она по-прежнему не оборачивалась. Я сделал шаг внутрь, потом ещё один. Каменный пол был тёплым под босыми ступнями, я снял обувь ещё в туннеле, потому что тактильный контакт с землёй здесь давал больше информации, чем «Эхо», и я не хотел тратить резервуар.

— Садись, — сказала она. — Чашка на столе для тебя. Я не отравлю гостя, который пришёл с серебром.

Я обошёл стол и сел напротив. Теперь видел её лицо.

Ей было за семьдесят. Может, ближе к восьмидесяти — в этом мире, где люди старели быстрее и жили короче, возраст читался иначе. Лицо худое, с глубокими морщинами, как трещины на коре старого дерева. Скулы высокие, нос прямой, подбородок острый. Глаза странного цвета: серые, с серебристыми прожилками в радужке, которые я поначалу принял за катаракту. Но нет, зрачки реагировали на свет нормально, и взгляд был цепким, внимательным, без мутности.

Серебристые прожилки в глазах, как каналы на руках — субстанция проросла даже сюда.

— Пей, — сказала она. — Остынет.

Я взял чашку. Настой был горячим, с горьковато-сладким вкусом, который не смог разложить на компоненты с первого глотка. Серебряная трава, но не только. Что-то ещё — незнакомое, с привкусом жжёного мёда и тёплого камня. Тело отреагировало мгновенно — тепло разлилось от желудка к конечностям.

Хороший настой. Очень хороший.

— Ранг? — спросил я.

Её губы дрогнули.

— Ты алхимик? Или культиватор, который варит?

— Алхимик. Ранг C.

— C, — повторила она. В её голосе не было ни одобрения, ни насмешки, только констатация, как у врача, читающего анализы. — Этот настой B. Ниже середины, но B.

Я поставил чашку на стол. Внутри что-то сжалось. Я варил D-ранг с трудом, C получался только благодаря субстанции Ферга и уникальным условиям аномальной зоны. Она делала B-ранг из стандартных ингредиентов, в подземной лаборатории, одна.

— Вы знали Наро?

— Знала. Он приходил раз в три месяца и приносил серебро, забирал записи. Мы не были друзьями — мы были коллегами.

— Когда он умер, вы почувствовали?

Она помолчала. Её руки, лежавшие на столе, чуть сжались, и серебристые каналы на тыльной стороне ладоней дрогнули, как будто что-то пробежало по ним изнутри.

— Почувствовала. Его камень закричал. Один длинный импульс, потом тишина. Четырнадцать лет он кормил этот камень, разговаривал с ним, учил его доверять. И когда Наро умер, камень замолчал на три дня. А потом начал кричать и не останавливался, пока не пришёл ты.

Она подняла на меня взгляд. Серебристые прожилки в её глазах были неподвижны, но я чувствовал через «Резонансную Эмпатию» не рукой, а всем Рубцовым Узлом, эмоцию, которую она не показывала на лице — старую, привычную, вросшую в неё, как субстанция вросла в её каналы.

— Ты его успокоил? — спросила она.

— На время. Кормил серебром. Но три дня назад четверо чужих спустились в его камеру без приношения, и он убил одного, заразил троих. С тех пор его пульс удвоился.

Она кивнула медленно, как будто подтверждала диагноз, который поставила сама.

— Я чувствовала. Земля тряслась два раза. Мой камень отозвался. «Тише». Твой не послушал.

Я достал из поясной сумки склянку Инспекции и поставил на стол между нами. Тёмное стекло, притёртая пробка, три насечки на донце.

Она посмотрела на склянку и не прикоснулась.

— Мёртвое, — сказала она. — Выпарили, отфильтровали, убили. И разлили по флаконам, как вино.

— Инспекция, — сказал я. — Корневая Инспекция из Изумрудного Сердца. Они делают это промышленно. Концентрат даёт их агентам прирост силы на две-три недели, после чего организм требует новую дозу. Идеальный поводок.