Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Lefebvre Georges - Страница 5

В некоторых регионах сельскохозяйственная промышленность, к счастью, предоставляла возможность дополнительного дохода. Торговцы наживались за счет того, что дешевой рабочей силы стало слишком много. Почти все прядильное производство, значительная часть ткацких и трикотажных фабрик были перенесены в деревни Фландрии, Пикардии, Шампани, Бретани, Мэна, Нормандии и Лангедока. Крестьянину давали сырье, а иногда и оборудование, и он ткал у себя в хижине, в то время как его жена и дети беспрерывно пряли. Когда приходило время работать в поле, он оставлял ткацкий станок. Металлургическая промышленность и производство стекла по-прежнему оставались сельскими, так как они могли приносить выгоду только вблизи лесов, обеспечивавших древесное топливо и дававших работу многочисленным дровосекам и углежогам. К тому же начинался отток рабочей силы в города, когда промышленность не могла или не хотела выходить за их пределы. Так, в Нанте отмечались группы сезонных рабочих, которые уходили весной, а в Труа в октябре 1788 года, предположительно, находилось более 10 000 безработных, но 6000 из них были приезжими и они сразу же уезжали, если им не хватало работы. Разумеется, заработные платы в промышленности тоже были очень низкими. На севере Франции квалифицированные рабочие зарабатывали от 25 до 40 су в день (без питания), подмастерья и чернорабочие – от 15 до 20 су, ткачи – не более 20 су, а прядильщицы – от 8 до 12 су. Так, в 1790 году местные власти одной из фламандских коммун отмечали следующее: «Можно с уверенностью сказать, что человек, зарабатывающий всего 20 су в день, не способен прокормить большую семью, а тот, кто живет меньше чем на 15 су в день, – бедняк».

Коллективные права оставались существенным подспорьем для бедных крестьян вплоть до конца Старого порядка. Они могли подбирать колосья и рвать стебли, которые в результате использования серпа оставались очень высокими – такая солома служила для ремонта крыш и подстилок в стойлах. Право выпаса скота на неогороженных полях после сбора урожая и на лугах позволяло им обеспечивать корм животным после второй, а иногда даже после первой косьбы. Наконец, во многих деревнях имелись обширные общинные земли. Но во второй половине XVIII века эти «традиции» подверглись серьезному пересмотру со стороны привилегированных землевладельцев и крупных фермеров, поддерживаемых правительством. Крестьяне сопротивлялись изо всех сил. Бальзак описывал в романе «Крестьяне» эту бесконечную скрытую войну, которую они вели с узурпаторами и их приспешниками, но не хотел признавать, что, находясь в столь бедственном положении, бедняки уже не могли выживать.

Подытоживая все вышесказанное, можно сказать, что в обычное время бóльшая часть крестьян хоть как-то сводила концы с концами только в наиболее плодородных и оживленных регионах. Несомненно, это уже был значительный успех! Однако многим другим повезло гораздо меньше, и даже в самых благополучных регионах малейшее ухудшение ситуации могло привести к катастрофе. При этом кризисы случались нередко.

Прежде всего, судьба народа зависела от урожая. Но от трудностей не избавлял даже урожайный год. Поскольку молотьба производилась цепами, зерно становилось доступным постепенно, на протяжении зимы. До этого снопы приходилось хранить в стогах, так как зачастую амбаров не хватало. Собранный урожай подстерегало много опасностей! Непогода, пожары, мыши! До начала обмолота приходилось жить на «старом зерне». Если урожай был плохим, то будущее омрачалось надолго, так как на следующий год амбары пустели и тяжелый период между урожаями еще больше затягивал голод. Поэтому крестьяне, точно так же, как и жители городов, приходили в ярость, когда видели, как торговцы увозили местное зерно – старых запасов хлеба всегда не хватало. По этой же причине крестьяне с подозрением относились ко всем сельскохозяйственным новшествам типа расширения лугов и садов или выращивания масличных культур или марены[11] – да, крупным фермерам это было выгодно, но в результате такого использования земли зерна собирали меньше.

Опасаться следовало не только капризов природы – были еще и увеличивавшие налоги войны с рисками насильственного изъятия продуктов в приграничных районах, транспортных повинностей, принудительного сопровождения, произвола солдат и разорения. Следует также отметить, что, несмотря на то что развитие промышленности обеспечивало работой многих людей, оно также формировало их зависимость от рыночной конъюнктуры. Так как Франция превратилась в страну-экспортера, то война или голод в далеких краях, повышение таможенных пошлин или запрет на ввоз могли обречь французских рабочих на безработицу.

Все эти бедствия разразились фактически одновременно в годы, непосредственно предшествовавшие революции. В 1788 году урожай оказался скверным. Турция только что вступила в войну против коалиции России и Австрии, Швеция выступила на ее стороне, и Пруссия проявляла намерение последовать ее примеру при поддержке Англии и Голландии, в результате чего Польша стряхнула российское давление. Балтика и восточные моря Средиземноморья стали небезопасными, а рынки Центральной и Восточной Европы постепенно закрылись. Более того, свою роль также сыграла и мода: Испания запретила ввоз французских тканей, и предпочтение стали отдавать батисту, пренебрегая изделиями из шелка, что нанесло удар по процветающей ранее лионской текстильной мануфактуре.

Это драматичный и достойный сожаления факт: политика монархии существенно усугубила кризис, который сыграл столь важную роль в разрушении Старого порядка. Эдикт 1787 года полностью освободил торговлю зерном от всякого регулирования: земледельцам, которые раньше были обязаны привозить зерно на рынок, позволили продавать его у себя дома, и перевозка зерна по суше и морю стала полностью свободной, а сам экспорт разрешили без каких-либо ограничений. Правительство хотело поддержать сельское хозяйство, обеспечив ему выгодные цены, но из-за плохого урожая 1788 года закрома оказались пустыми и начался безудержный рост цен. Он достиг своего пика только в июле 1789 года: в тот момент хлеб в Париже стоил 4,5 су за фунт, а в некоторых регионах – еще дороже: на побережье Ла-Манша за него платили 6 су.

Более того, в это же время недальновидность правительства вызвала кризис безработицы. В 1786 году оно заключило с Англией торговый договор, в соответствии с которым значительно снижались таможенные пошлины на ввозимые во Францию промышленные товары. По сути, идея была хорошей: ощущалась необходимость перенять английские «механизмы», и конкуренция представляла собой лучший способ принудить к этому французских промышленников. Однако разумнее было бы взвесить последствия такого решения и обеспечить французскому производству подходящую защиту на период адаптации. Вместо этого власти сразу же открыли границы для английской промышленности, чье превосходство было подавляющим, тем самым вызвав экономический шок. В Амьене и Абвиле из 5672 ткацких станков, работавших в 1785 году, к 1789 году было остановлено 3668, что лишило работы предположительно 36 000 человек. В производстве трикотажа простаивали 7000 станков из 8000. И так происходило повсеместно, не говоря уже о других отраслях.

В обычное время кризис, вероятно, не продлился бы очень долго, но он усугублялся ограничением экспорта и происходил одновременно с резким ростом цен на основные жизненно важные продукты, что и привело к фатальным последствиям.

2

Бродяги

Голод естественным образом порождал нищенство. Это была настоящая беда деревень. Что еще оставалось делать калекам, старикам, сиротам и вдовам, не говоря уже о больных? Благотворительные учреждения, которых не хватало и в городах, в деревнях практически отсутствовали. Как бы то ни было, безработные не получали никакой поддержки – им оставалось только просить милостыню. По меньшей мере десятая часть сельского населения нищенствовала круглый год, переходя от фермы к ферме в поисках куска хлеба или лиара[12]. По некоторым данным, на севере Франции просить подаяние был вынужден каждый пятый. В периоды роста цен ситуация становилась еще хуже, потому что даже наемные рабочие, не имея возможности добиться повышения заработной платы, больше не могли прокормить свои семьи. Тем не менее к нищим не всегда относились враждебно. В некоторых наказах можно даже найти возражения против заключения нищих в тюрьмы: по всей видимости, их писали мелкие земледельцы, которые тоже когда-то нищенствовали сами и осознавали, что могут снова оказаться в таком же положении, когда съедят последний мешок зерна и продадут свою жалкую скотину. Чем беднее была деревня, тем крепче была в ней взаимовыручка. В конце ноября 1789 года жители деревни Нантья в Лимузене приняли решение распределить нуждавшихся в помощи бедняков между более зажиточными семьями, которые должны были их кормить, «чтобы поддерживать их жизнь до тех пор, пока не будет принято иное решение». Однако, как правило, самые богатые местные фермеры (как звали их на севере – тузы) относились к этому с недовольством и жаловались в свою очередь. Их недовольство сборщиками десятины отчасти объяснялось тем, что часть ее должна была идти на помощь беднякам, а вместо этого, даже уплатив налог, крестьянам приходилось подавать милостыню всем подряд. Еще можно было смириться с поддержкой неимущих из своего прихода – их потребности можно было контролировать и держать бедняков в узде, оказывая им помощь через официальные структуры, – но голод заставлял нищих покидать свои родные места и бродить по округе, преодолевая многие лье. Эти скитания морально разлагали людей: работоспособные превращались в бродяг, и на порогах домов появлялись странные, пугающие своим видом чужаки. И тогда пробуждался страх.