Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Lefebvre Georges - Страница 6

Помимо подлинных нищих были и притворщики. Ожесточенные крестьяне охотно обвиняли попрошаек в лени, и нельзя сказать, что это всегда было несправедливо. Просить милостыню не считалось позорным. Отец семейства, обремененный детьми, не стеснялся отправлять их «на поиски хлеба» – это воспринималось как обычное ремесло, ничем не хуже других. Если полученный хлеб оказывался слишком черствым, им кормили скот. В налоговых реестрах можно встретить «собственников», в графе «род занятий» у которых значится слово «нищий». В определенные дни милостыню по традиции раздавали аббатства. В наказах Онфлёра имеется следующее свидетельство: «День раздачи – это день праздника: человек откладывает в сторону свои заступ и топор и предается лени». Так духовенство увековечивало христианскую традицию, согласно которой бедность, поддерживаемая благочестивыми подаяниями, считалась достойным уважения положением и даже признаком святости. Странствующие монахи еще больше укрепляли это представление. Во время Великого страха причиной нескольких приступов паники стали бродяги, переодетые мерседариями[13]. Эти монахи действительно имели право собирать пожертвования в пользу христиан, обращенных в рабство берберскими корсарами.

Тревога, которую сеяли нищие, несомненно, усиливалась из-за миграции рабочих. Население было гораздо более непредсказуемым, чем это иногда представляют. «Им ни до чего нет дела, – писала еще в 1754 году Торговая палата Руана, – лишь бы только они могли зарабатывать себе на жизнь». Помимо странствующих подмастерьев на дорогах всегда было полно иных людей в поисках заработка. Из 10 200 безработных, которых насчитывали в Труа в октябре 1788 года, как уже упоминалось выше, 6000 покинули город. Некоторые смогли вернуться в свои деревни, но многие наверняка скитались из города в город, пока не находили себе место. Безработных, разумеется, привлекали строительные работы на каналах в центре страны и в Пикардии, а также на дамбе в Шербуре. То же самое можно сказать и о благотворительных мастерских на Монмартре. Но принять всех желающих было невозможно, так что в ожидании безработным приходилось нищенствовать. В результате в 1789 году крупные города, особенно Париж, столкнулись с резким ростом числа бездомных. На этот рост, наряду с недовольством, влиял также и авантюризм. Фермерские работники часто уходили, даже не предупредив хозяев. Землевладельцы жаловались по этому поводу, но не признавали того, что сами относились к своим работникам жестоко, и не понимали, что их уход был обусловлен отчаянием и ненавистью к хозяевам. Другие же убегали, чтобы не попасть в рекруты или ополчение. Еще одним фактором, усугубляющим нестабильность, была сезонная миграция рабочих. В Париже к тому времени уже сформировались настоящие батальоны «лимузенцев», работавших на строительных площадках в качестве каменщиков; уроженцы Оверни разъезжались по разным регионам: дубильщики из Сентонжа нанимали их из года в год; многие также уезжали в Испанию, где сталкивались с выходцами из французских Пиренеев. Из Савойи в страну прибывал постоянный встречный поток рабочих: из Лотарингии даже поступали жалобы на их «нашествие». Но особенно массовыми перемещения становились во время жатвы и сбора винограда: горцы спускались тогда в долины; жители Нижней Бургундии и Лотарингии тысячами направлялись в Бри и Валуа; Эльзас призывал на помощь рабочих из Брайсгау и немецкой Лотарингии; сельские просторы Кана пополнялись жителями бокажа, прибрежные районы Фландрии – рабочими из Артуа, а Нижний Лангедок привлекал сезонных работников с плато Кос и Черных гор.

По деревням также разъезжали многочисленные странствующие торговцы. Среди них были добропорядочные люди, приносившие огромную пользу, так как в сельской местности почти не было продававших товары в розницу лавок. Таким был, например, Джироламо Нозеда, с которым нам еще предстоит познакомиться поближе: ко времени Великого страха в Шарльё его уже знали 20 лет как разъездного галантерейщика. Однако большинство странствующих торговцев не вызывали особого доверия. Каждый год из нормандского бокажа в Пикардию и даже в Голландию приезжали бедолаги, привозившие в своих тюках сетку из конского волоса, сделанную их женами, или мелкую медную посуду из Теншбре или Вильдьё. В наказах Аржантёя местные жители сетуют на торговцев кроличьими шкурками. В Булонне́[14] желали избавиться от шарлатанов и дрессировщиков медведей, не говоря уж о бродячих лудильщиках и жестянщиках. Так, 28 мая 1788 года приходской священник деревни Вильмуайен написал в собрание округа Бар-сюр-Сен следующее: «Необходимо принять меры, чтобы избавить нас от набегов толп людей с тюками, которые они повсюду таскают с собой, детьми и их матерями. Они беспрестанно крутятся возле наших домов и стучатся в двери. Мы, священники, с болью видим, как распутные девицы в сопровождении молодых, здоровых, пригодных к работе парней, обеспеченных товаром, устраивают пирушки в местных кабаках, а потом спят вповалку, несмотря на нашу уверенность в том, что они не состоят в браке».

Все эти странники, даже если и не просили милостыню, то, по крайней мере, заходили вечером к фермерам, чтобы попросить еду и ночлег. Как и настоящих нищих, их не выгоняли. Между тем дело было не в великодушии или милосердии – фермеры негодовали в глубине души, скрывая свои чувства. В наказах деревни Виламблен возле Пате писали следующее: «Нищенство подобно бархатному напильнику – оно медленно, но верно стачивает нас». Бродяг боялись. Свою роль, конечно, играл и страх перед насилием, но гораздо больше опасались безымянной мести: бродяги могли вырубить деревья, разрушить изгороди, искалечить скот или, самое страшное, поджечь дом. Впрочем, даже в случае выплаты нищим их «доли» крестьян иногда ждали неприятности. Бродяги не всегда были злыми людьми, но, как правило, они не питали особого уважения к чужой собственности. Разве плоды, висящие над дорогой, не принадлежат тем, кто их срывает? Неужели нельзя собирать виноград, если хочется пить? Порядочностью не отличались даже извозчики. Среди ходатайств региона Бри встречаются гневные записи, обличающие извозчиков из Тьера, которые доставляли в Париж древесный уголь. Они ездили в повозках прямо по засеянным хлебом полям, сносили изгороди, чтобы сократить дорогу, и выпускали лошадей пастись на чужих лугах. Вступив на этот путь, инстинктивно или под давлением голода, бродяги могли зайти слишком далеко. Когда их число возрастало, как в 1789 году, они в конечном счете сбивались в шайки и, набравшись дерзости, фактически превращались в разбойников. Хозяйки видели, как они внезапно появлялись возле домов, когда их мужья работали в поле или уезжали на рынок. Бродяги осыпали женщин угрозами, если милостыня казалась им слишком скудной; брали в амбарах все, что им нравилось; требовали денег или устраивались в сараях, не спрашивая ни у кого разрешения. Потом они стали выпрашивать милостыню и по ночам, не давая спать перепуганным жителям деревень. Вот что писал 25 марта один землевладелец из окрестностей Омаля: «В ночь со среды на четверг ко мне явилась дюжина молодцев», «нам есть чего бояться с сегодняшнего дня и до августа». 30 июля появилась следующая запись: «Мы всегда ложимся спать в страхе. Ночные бродяги терзают нас не меньше, чем дневные, которым несть числа».

С приближением жатвы в деревнях начинал витать страх. Колосья срезали ночью еще зелеными. С самого начала жатвы по полям, не обращая внимания на запреты, уже бродили орды незаконных сборщиков колосьев из других приходов. Еще 19 июня Исполнительная комиссия округа Суассон запросила у барона де Безенваля драгунов, «чтобы обеспечить сбор урожая». 11 июля военный комендант Артуа граф де Соммьевр передал в Париж аналогичные прошения, поступившие от городских властей Кале, а 16 июля добавил: «Просьбы об отправке вооруженных отрядов для охраны полей поступают ко мне со всей Пикардии». 24 июля из окрестностей Шартра писали: «Похоже, что народ сейчас настолько перевозбужден, что, прислушиваясь к своему насущному и не терпящему промедления голоду, может почувствовать себя вправе облегчить свою нищету с началом сбора урожая. И тогда он не ограничится обычным для себя незаконным сбором колосьев – доведенные до отчаяния долгой и невыносимой дороговизной люди могут сказать себе: “Вознаградим себя за былую нищету! В крайней нужде все становится общим – давайте есть досыта!” Такая реакция народа станет не меньшей бедой для урожая, чем выпадение града. Нужда глуха как к справедливости, так и к здравому смыслу». Для властей эти тревоги были вполне обоснованны. Интендант Лилля Эсмангар писал военному министру еще 18 июня: «Вы увидите, насколько важно заранее принять меры, чтобы предотвратить ужасное бедствие, которое повлечет бесчисленные несчастья. Речь идет о страхе перед возможным разграблением урожая в деревнях – либо до его созревания, либо после его сбора… Нет никаких сомнений в том, что крестьяне и фермеры многих кантонов живут в ужасе перед этим злом, но делают вид, что не верят в эту угрозу». Эти слухи дошли и до городов, в том числе и до Парижа, и в них поверили: в июле каждый день упоминалась недозрелая пшеница, которую «срезали еще зеленой». Говорили и о разграбленном урожае. Это будет главным преступлением, в котором обвинят разбойников времен Великого страха.