Двадцать два несчастья 8 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 4

Я решил прогреть пока машину, а без пяти девять у дома остановился черный Audi Q5 с казанскими номерами.

Ева вышла в темно-сером пальто и кожаных ботинках на рифленой подошве. Темные очки, сумка с ноутбуком через плечо, а в руке термокружка с, надо полагать, кофе.

— Доброе утро, Сергей! — Девушка окинула скептическим взглядом двор Анатолия. — Два часа по трассе и двадцать минут по тому, что ты назвал дорогой, и я на месте. Уверен, что сюда будут ездить?

— Это еще была хорошая грунтовка, — усмехнулся я. — До санатория все хуже, так что… — Я неодобрительно осмотрел посадку ее машины. — Так что лучше поедем на моей. А ездить сюда будут, поверь. Ради красоты и здоровья люди готовы пустыню Гоби пешком перейти.

Она кивнула, потом посмотрела на мой внедорожник, перевела взгляд на свои ботинки и без слов села на пассажирское. Термокружку сунула в подстаканник, а ноутбук положила на колени.

По дороге к санаторию Ева молчала, уставившись в экран компьютера. Видимо, не хотела терять ни минуты рабочего времени. Впрочем, я разговаривать с ней тоже пока желанием не горел. Тут показывать нужно, объяснять наглядно.

За окном густо стоял темный ельник, щедро припорошенный вчерашним снегом, а между деревьями мелькали просветы молочного неба. Грунтовка петляла, ныряя то в колею, то обратно, машину мотало с ухаба на ухаб, и на одной особенно глубокой рытвине Ева, довольно рискованно решившая попить кофе, перехватила кружку покрепче, но даже не охнула. Характер.

Я припарковался у крыльца, и мы вышли. Ева огляделась, и я увидел, как у нее чуть дрогнул уголок рта.

— Сергей, — негромко сказала она. — Ты ведь понимаешь, что это еще хуже, чем я себе представляла?

— Подожди с выводами, — ответил я. — Это просто обертка.

Тайра Терентьевна ждала нас у ворот, закутанная в пуховый платок поверх ватника. Судя по поджатым губам, старуха основательно подготовилась отстаивать честь санатория перед кем угодно.

Я представил ей Еву, которая скупо поздоровалась, и Тайра Терентьевна, повздыхав и поохав, засуетилась:

— Ну, пойдемте. — И пошла вперед не оглядываясь.

По дороге Тайра Терентьевна бормотала себе под нос, но достаточно громко, чтобы мы услышали:

— Плиту в последний раз проверяла в сентябре, работает. Холодильную камеру не трогайте, там компрессор менять надо, но стенки целые… Лепнину в восемьдесят восьмом реставрировали, из Йошкар-Олы бригаду привозили. А трещина — это уже после, когда отопление отключили и стена промерзла.

Ева шла за ней и фотографировала, на первый взгляд, все подряд. Осыпавшийся фасад, заколоченное фанерой окно на втором этаже, осыпавшийся ракушечник фасада — телефон щелкал через каждые три шага. Ржавые перила крыльца скрипнули у нее под ладонью, когда она проверила, держат ли.

В столовой стояла промышленная плита, которую, по идее, еще можно было запустить, если подключить газ. Остальное оборудование, по всей видимости, помнило еще Брежнева. Актовый зал с уцелевшей лепниной на потолке был, пожалуй, единственным помещением, не вызывавшим желания развидеть его, — если, конечно, не считать глубокую трещину через всю стену наискосок.

Комнаты на втором этаже произвели самое тяжелое впечатление, причем даже на меня, готового к чему-то такому. Продавленные пружинные кровати, обшарпанные стены, занавески, выцветшие до неопределенного цвета, порыжевшие ватные матрасы. В коридоре к тому же пахло сыростью. Чаша бассейна, к счастью, осталась цела, но вокруг переливались всеми цветами плесень и разводы от протечек.

Ева остановилась посреди коридора, опустила телефон и потерла переносицу двумя пальцами.

— Сколько палат в рабочем состоянии? — спросила она. — Хотя бы условно рабочем?

— Ни одной, — повздыхав, честно ответила Тайра Терентьевна. — Но стены крепкие, фундамент не просел, и перекрытия ни разу не текли.

— Это главное, — сказал я. — Все остальное — косметика и оборудование.

Хмыкнув, Ева задержалась у бассейна. Скептически осмотрела мокрый потолок, плесень, сгнивший плинтус. Наверняка калькулятор в ее очаровательной головке уже прикинул, в какую сумму обойдется эта «косметика». Однако Ева не стала спорить, промолчала, разве что сделала пометку в телефоне и пошла дальше.

Тайра Терентьевна, уже понявшая, что эта девушка — дочь того самого инвестора Александра Михайловича, совсем распереживалась и шепотом пыталась выведать у меня, есть ли еще надежда на восстановление санатория.

На третьем этаже, в библиотеке, Ева наконец остановилась. На полках ровными рядами стояли запыленные, но целые тома: «Курортология и физиотерапия» Обросова, энциклопедический словарь «Курорты» под редакцией Чазова. «Основы бальнеологии и курортного лечения» Александрова. Подшивки «Вопросов курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры» за тридцать с лишним лет — от семьдесят второго до двухтысячного, аккуратно перевязанные шпагатом.

И на подоконнике досыхал желтоватый скелет кактуса в горшке.

— Кто-то поливал этот кактус, — заметила Ева и посмотрела на Тайру Терентьевну. — Он недавно засох.

— Я поливала, — ответила та и вздохнула: — Сдох все равно.

Ева посмотрела на нее, потом на кактус и спрятала телефон в карман. Похоже, решила, что сбор данных на этом можно закончить, а кактус стал для нее олицетворением всей ситуации в целом.

Но мы не закончили, потому что самое важное я приберег напоследок.

Мы спустились по лестнице — Тайра Терентьевна шла впереди, не оглядываясь. Видимо, заметив недовольное лицо Евы, повела нас другой дорогой, не через корпус, а запасным — и выбрались во двор через заднюю дверь. Я тоже с наслаждением вдохнул морозный воздух после затхлых коридоров.

И вот мы дошли до бювета.

Небольшое каменное строение в стороне от главного корпуса, соединенное с ним теплым переходом, среди заросшего кустарника, с осыпавшимся мозаичным панно на стене. Из четырех краников по-прежнему работал один — крайний левый. Тайра Терентьевна включила рычаги, вода полилась с легким журчанием.

— Попробуй. — сказал я.

Ева глянула на меня с выражением человека, которому предложили добровольно прыгнуть в прорубь, но подставила ладонь и глотнула. Щеки у нее дрогнули, губы сжались в нитку.

— Солоноватая, — выдавила она. — И горчит. Люди это пьют? Добровольно?

— Охотно. Минерализация четыре и шесть, сульфатно-кальциевая. Ближайший аналог по составу — кисловодский «Нарзан». И еще Баден-Баден. Для Поволжья уникальная, второго такого источника здесь нет.

Ева вытерла руку о платок и уставилась на тонкую струйку, которая стекала в фаянсовую раковину, оставляя на ней рыжеватый подтек. Я видел, как у нее в голове пересчитывается финмодель: здание — катастрофа, дорога — катастрофа, персонала нет, лицензий нет, а вот вода…

— Нужна лицензия на добычу, — сказала она уже другим тоном, деловым. — Без лицензии мы не можем использовать воду в медицинских программах, это первое, что спросят при лицензировании учреждения. — Ева постучала ногтем по краю раковины, и рыжая крошка посыпалась вниз. — Значит, это приоритет номер один. Не ремонт, не трубы, не персонал. Сначала — бумага на воду.

Не ожидал я, что она так быстро расставит приоритеты. Алиса на ее месте сказала бы «интересно» и перешла к следующему пункту. Михалыч, скорее всего, захотел бы начать с ремонта, а бумажками пусть специально обученные люди занимаются.

А вот Ева… Ева меня впечатлила. Я даже начинал преклоняться перед ее бизнес-хваткой и мышлением.

— Согласен, — кивнул я. — Наиль должен быть в курсе насчет лицензии.

— Проверю, — буркнула Ева и достала телефон, сделала пометку.

Мы вышли из бювета на мороз, и она, прежде чем пойти дальше, обернулась и окинула взглядом круглое строение с осыпавшейся мозаикой.

— Пятигорск тоже начинался с минерального источника, — задумчиво сказала она то ли мне, то ли размышляя вслух, и пошла дальше.

А я остановился, потому что у бокового крыла происходило нечто, чего я не ожидал.