Петербургский врач 1 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 15

Как выяснилось, прозвищем она обязана своему созвучному имени — Аграфена. Ну и жесткому характеру в придачу.

Одна тайна раскрыта.

Николай оказался одиноким прапорщиком в отставке. Ушел со службы по ранению на Кавказе. Получает пятнадцать рублей в месяц пособия, деньги это смешные, поэтому еще и работал то конторщиком, то сторожем. Сейчас работы нет, и надо срочно устраиваться — пособия хватит только на квартплату. Кабы здоровья хватало — пошел бы на войну с Японией, там или грудь в крестах, или голова в кустах, но здоровья нет (пуля пробила легкое), поэтому вот так.

Посочувствовав, я аккуратно перешел на тему соседей в доме и получил кое-какую информацию. Мужчины иногда (вернее, часто) сплетники хуже женщин.

В доме, кроме нас и Аграфены, проживали: Евгений Крестов, чиновник, лет 30, мечтающий о карьерном росте, но пока что в этом вопросе никаких подвижек; вдова-учительница Ольга, с вредным характером, купец Павел Смородин, небогатый, но толстый, с женой Варварой и двумя маленькими детьми, слесарь Прохор, молодой, но рукастый и непьющий (то есть почти, выходные не считаются), раньше сожительствовал с одной женщиной, но потом поругались, и она уехала к себе в деревню; гадалка Полина, загадочная, как и все гадалки; студент Семен, который здесь редко появляется и еще одна актриска непонятного театра, которая здесь появляется еще реже. Вспомнив о ней, Николай не то поморщился, не то вздохнул с тоской и сказал, что ее богатые мужчины содержат… то один, то другой, а квартира у нее «про запас», вдруг кто-то выгонит «потому что надоела», а к следующему прибиться нужно время.

В общем, вот так. Дом четырехэтажный, подъезд один, людей мало, все друг друга знают.

Тут вернулась Графиня, и сплетни пришлось прекратить. Я встал, еще раз поблагодарил ее и отправился к себе наверх.

Лестница скрипела под ногами, словно была готова рассыпаться.

Газовые рожки здесь не горели. Только тусклый свет из вечернего окна на площадках между этажами давал хоть какое-то представление о том, куда ставить ногу. Перила под ладонью были шершавыми, местами облупившимися — дерево, крашенное когда-то давно в казённый коричневый цвет, теряло краску и становилось серым.

Двенадцатая квартира. Самая последняя. Дверь я нашёл почти на ощупь — простая, некрашеная. Никакого звонка, разумеется.

Ключ повернулся с металлическим скрежетом. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Да тут еще темнее, чем на лестнице!

Первое — найти свет. Газ, наверное, есть, но где — непонятно. Я помнил, что керосиновую лампу обычно ставили где-то у входа. Руки сами нашарили полку слева от двери — там обнаружилась холодная стеклянная лампа, рядом коробок спичек. Спичка чиркнула, выбросив сноп жёлтых искр, и через мгновение фитиль занялся неровным оранжевым пламенем.

Свет расползся по крохотному помещению, и я наконец смог осмотреться.

Кухня — если это можно было так назвать — начиналась сразу за порогом. Крохотный закуток, где едва могли бы разминуться два человека. Под окном, выходившим во двор, примостился небольшой стол, покрытый клеёнкой неопределённого цвета. Рядом — печка-голландка, холодная и тёмная, с кучкой золы за заслонкой. В углу — вот это уже приятная неожиданность — умывальник. Медная труба уходила куда-то в стену, а над небольшой раковиной торчал кран, позеленевший от времени, но вполне исправный. Я повернул вентиль — труба загудела, захрипела, и через несколько секунд полилась тонкая струйка воды.

Вода. Водопровод. Это, конечно, не горячий душ, но уже что-то.

Я подставил ладонь. Ледяная, пахнущая железом, но, похоже, чистая.

А вот и газ. Газовый рожок. Торчащая из стены латунная трубка со стеклянным плафоном. Я зажег спичку, повернул вентиль, появилось пламя. Стало гораздо светлее. Разумеется, только по сравнению с керосинкой. А так-то весьма тускло, поэтому о керосинке забыть не получится.

Рядом с печкой обнаружилась маленькая и низкая дверь. Я пригнулся и открыл её. Личный клозет — роскошь неслыханная для такого дома.

Я прошёл дальше, в комнату.

Двенадцать квадратных метров. Может, пятнадцать. Потолок низкий, скошенный под крышу. Окно выходило в световой колодец — узкий каменный мешок между стенами, куда даже днём едва проникало солнце. Сейчас там стояла непроглядная чернота, и стекло казалось чёрным зеркалом, в котором отражалось только дрожащее пламя моей лампы.

Обстановка аскетичная до предела. Узкая железная кровать с панцирной сеткой, покрытая серым суконным одеялом. Шкаф — старый, рассохшийся, с дверцей, которая не закрывалась до конца. Стол у окна, такой же древний, как и всё остальное, с изрезанной столешницей, хранившей следы давнишних чаепитий. Одинокий стул.

Вот и всё.

Я опустился на стул и осмотрелся ещё раз, уже внимательнее.

Могло быть хуже. Я это точно знал. Могла быть просто комната — угол за занавеской в общей квартире, где кроме тебя ещё пять семей, и все они громко живут, ругаются, готовят еду на общей кухне. Дети орут, соседи подслушивают, личного пространства — ноль.

А тут — целая квартира. Крохотная, тёмная, холодная, но своя. С отдельным входом, с водопроводом. Это уже было почти роскошью.

Наверняка за всё это приходилось переплачивать. Сколько жалованья уходило на эту каморку под крышей? Но что поделаешь. Люди готовы платить за уединение. Я бы тоже заплатил. В конце концов, здесь можно было хотя бы думать спокойно.

Я достал из кармана газеты — смятые, успевшие пропитаться запахом типографской краски — и расправил их на столе.

«Известия с Дальнего Востока».

«По сообщениям Главного морского штаба, наши войска на Маньчжурском театре военных действий продолжают удерживать занятые позиции с должной стойкостью и мужеством».

«Попытки японских частей нарушить расположение наших войск вновь оказались безуспешными и были отражены с заметными для противника потерями».

«Слухи, распространяемые отдельными лицами о неблагоприятном положении эскадры, не имеют под собой достаточных оснований и являются явным преувеличением».

Вот оно. Когда начинают опровергать слухи — значит, слухи не на пустом месте.

Я отложил газету и потёр глаза.

Следующий листок был совсем другого сорта. «Блестящий бал в столичном обществе». Я скользнул взглядом по строчкам — «парадные залы залиты светом», «дамы в нарядах из тонких тканей», «туалеты, выписанные из Парижа», «роскошный ужин до глубокой ночи».

Два разных мира в одной газете. На одной странице — солдаты в маньчжурских окопах, на другой — столичные дамы обсуждают фасон кружев.

Третья заметка была короткой, набранной мелким шрифтом в разделе «Происшествия».

«В ночь на вторник в одном из дворов Литейной части был обнаружен мещанин С., проживавший в том же доме, с тяжёлыми телесными повреждениями. Пострадавший доставлен в приёмный покой в бессознательном состоянии. По предварительным сведениям, нападение совершено неизвестными лицами с целью грабежа. Денежных средств при потерпевшем не обнаружено. Следствие ведётся».

Я невольно покосился на тёмное окно. Темнота за ним — глухая, идеальная для того, чтобы подкараулить возвращающегося жильца.

Сложил газеты и отодвинул их на край стола.

Я понял, что устал. Вагоны вроде не разгружал, но напряженная обстановка подействовала. Голова гудела от впечатлений, от звуков, от запахов этого города.

На подоконнике рядом с давно засохшим растением в треснувшем горшке стоял будильник — маленький, медный, с круглым циферблатом и двумя чашечками звонка на макушке. Механизм, должно быть, ещё дореформенных времён. Я взял его в руки, покрутил заводной ключ, прислушался к мерному тиканью. Работает.

Стрелку я перевёл на шесть утра. Проверил — колокольчики на месте, молоточек между ними ходит исправно.

Завтра вставать рано.

Я погасил лампу и повалился на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула подо мной, просела, но выдержала. Одеяло пахло нафталином и чужой жизнью. Матрас был набит чем-то комковатым — то ли соломой, то ли конским волосом. Пружины продавились в нескольких местах, и я долго ворочался, пытаясь найти положение, в котором рёбра не упирались бы в железные дуги.