Петербургский врач 1 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 33

Но потолок оставался холоден и безразличен к страданиям людей.

Извеков сделал разрез — уверенный, глубокий. Хлынул гной, жёлто-зелёный, с характерным запахом. Рогозин охнул.

— Спокойно. Это хорошо, что выходит.

Он расширил рану зажимом. Работал быстро, но без лишней аккуратности.

— Тампон.

Лида подала турунду с йодоформом. Извеков установил дренаж.

— Всё. Теперь перевяжем.

Турунда с йодоформом, подумал я. Классика века девятнадцатого. Через пару часов она пропитается сукровицей, засохнет и может стать идеальной пробкой. Гной запросто пойдёт вглубь, к кости. Сюда бы тонкую резиновую полоску из перчатки и гипертонический раствор соли…

Но скорее всего обойдется, хотя то, что с солевой повязкой и резинкой зажило бы за пять дней, под турундой будет мокнуть, гноиться и рубцеваться три недели.

Извеков накладывал бинт неловко, без должного натяжения. Витки ложились неравномерно — то слишком свободно, то слишком туго, перетягивая здоровые участки. Закрепляющий тур вышел криво, повязка приобрела неопрятный вид. Да и бинт лёг слишком плотно.

Видно было, что перевязки Извеков поручал ассистентам. Сам этим не занимался, руки отвыкли. Не царское это дело, перевязывать!

Рогозин моих мыслей не слышал и смотрел на забинтованный палец со счастливым выражением лица.

— Благодарствую, доктор. А то не спал две ночи.

— Пустяки.

Я проводил Рогозина до приёмной. Он расплатился. Двадцать рублей.

— Благодарю вас, молодой человек, — сказал он. — Вы, как взяли мою руку, сразу спокойнее стало.

Когда дверь закрылась, я вернулся. Лида убирала инструменты. Извеков стоял у умывальника.

— Ну что, Дмитриев, справились. Спасибо…

Последнее слово он произнёс так, словно оно причиняло физическую боль.

— Рад был помочь, Алексей Сергеевич.

Я сел за свой стол. За окном пошёл дождь. Операция прошла успешно. Извеков даже поблагодарил.

Но я думал о перевязке. Неровные витки, неправильное натяжение… Мелочи. Рогозин выздоровеет. Но эти мелочи говорили о многом.

Извеков неплохо оперирует. Но есть вещи, которые он привык перекладывать на других. И когда их нет — становится беспомощным.

Богатая практика. Высокие гонорары. Пациенты платят за имя, за уверенный голос. А перевязку можно и криво наложить.

Я заметил, но промолчал. Разумеется, я не мог указать на ошибку.

Но Извеков посмотрел на меня иначе, когда благодарил. Не совсем, как на секретаря, а как на человека, который может быть полезен. Это стоит запомнить.

— На сегодня всё, — объявил Извеков, зайдя в приемную и вытирая мокрые руки полотенцем. — Операционный день!

— То есть… приёма больше не будет? — решил на всякий случай уточнить я.

— Разумеется. — Извеков посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. — Операционный день — значит, только операции. Сегодня была одна, стало быть, я закончил. Не помнишь, что ли, что почти всегда так было? Половина уважающих себя врачей в городе так работает. Операцию сделать — это тебе не порошки выписать!

Одна операция. Вскрытие панариция, занявшее от силы пятнадцать минут. И это весь рабочий день преуспевающего петербургского врача. Я постарался, чтобы удивление не слишком явно отразилось на моём лице. Здесь, похоже, понятие врачебной нагрузки трактовалось весьма своеобразно. «Брошу все и уеду в Петербург 1904 года» — многие мои бывшие коллеги сказали бы такое, узнав о графике.

— Я к себе, — продолжал Извеков, направляясь к двери, ведущей в жилую половину квартиры. — А ты остаёшься. Вдруг кто-нибудь дурак явится или позвонят по телефону. Примешь, запишешь, назначишь визит на завтра или когда будет окно.

— Понял, Алексей Сергеевич.

Он сурово кивнул и скрылся в кабинете. Я услышал, как щёлкнул замок.

Минут через десять в коридоре послышались шаги, и в операционную прошла Акулина в сером платье и переднике. Она несла два железных ведра и тряпки.

Я поднялся и подошёл к двери операционной, остановившись на пороге.

Акулина поставила ведра на пол — обычная вода, мутноватая, явно не первой свежести — и принялась протирать операционный стол. Тряпка скользила по клеёнчатой поверхности.

У меня перехватило дыхание.

Обычная вода из-под крана. Тряпкой — по инструментальному столику, по всем поверхностям, которые скоро снова будут контактировать с открытой раной. Одно ведро для пола, другое — для стола и прочего. Но радоваться, что хотя бы не одной водой все, не получалось.

Я смотрел, как она работает, и тихо зверел. Сколько пациентов погибло от сепсиса только потому, что кто-то счёл излишним протереть стол антисептиком? Сколько послеоперационных нагноений, сколько гангрен, сколько смертей от того, что называлось «горячкой» и считалось неизбежным злом?

Листер опубликовал свои работы по антисептике почти сорок лет назад. Земмельвейс ещё раньше доказал связь между гигиеной рук и родильной горячкой. Так что это не было тайным знанием — об этом писали в медицинских журналах, этому учили в университетах. Но здесь, в частной практике преуспевающего столичного врача, уборщица мыла операционную грязной водой. Хотя, справедливости ради надо сказать, такое в это время было практически во всем Петербурге.

Акулина выжала тряпку обратно в ведро — вода стала мутнее — и продолжила уборку.

Я не мог просто смотреть на это.

Развернувшись, я подошёл к двери в кабинет (Извеков, судя по звукам, был еще там).

— Алексей Сергеевич, могу я поговорить с вами?

Пауза. Потом недовольный голос:

— Ну, входи.

Извеков сидел за столом, курил сигару и читал газету.

— Что такое? — спросил он, не поднимая глаз от газеты.

— Алексей Сергеевич, я хотел предложить… Возможно, следует протирать операционную и перевязочную карболкой или спиртом? Для полной чистоты, чтобы избежать нагноений…

Извеков посмотрел на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Что?

— Антисептическая обработка помещений, — я старался говорить спокойно и убедительно. — Это снижает риск послеоперационных осложнений. Обычная вода не уничтожает болезнетворные…

— Хватит!

Извеков поднялся. В полумраке кабинета он казался каким-то пещерным медведем, которого на свою беду потревожили древние люди.

— Ты что, учить меня вздумал? — Его голос стал тихим, но от этого только более угрожающим. — Начитался журнальчиков и решил, что понимаешь в медицине больше меня?

— Я не имел в виду…

— Я сам решаю, что и как делать! Я! Понятно тебе? — Он ткнул сигарой в мою сторону. — У меня двадцать лет врачебного стажа. Сотни операций. И ничего, обходился как-нибудь без советов секретаря.

— Алексей Сергеевич, современные исследования показывают…

— Ничего не случится! — оборвал он. — Завтра, скорее всего, будет ещё одна операция. Ну и что? Никаких проблем никогда не было и не будет. Ступай на своё место и занимайся своим делом. А медицину оставь тем, кто в ней смыслит.

Он снова опустился в кресло и демонстративно поднял газету.

Я стоял ещё секунду, глядя на его макушку, виднеющуюся над газетным листом. Потом молча повернулся и вышел.

В приёмной я сел за стол и уставился в окно. Сказать было нечего. Да и кто я такой, чтобы указывать? Секретарь. Мальчик на побегушках. Человек без медицинского диплома, без положения, без права голоса.

Из операционной доносился плеск воды — Акулина продолжала уборку.

Журналы лежали передо мной аккуратной стопкой — «Русский врач», «Медицинское обозрение», иностранные. Я перелистывал страницы, но думал о том, что сейчас было в операционной.

Акулина добросовестно вымыла пол, протёрла стол и остальное. Всё чисто, всё блестит. По меркам тысяча девятьсот четвёртого года — образцовый порядок.

По меркам настоящей медицины — свинарник.

Я отложил журнал и потёр переносицу. Панариций. Гнойное воспаление, стафилококк, возможно — стрептококк. Вскрыли, выпустили гной, перевязали. Пациент ушёл довольный. А бактерии остались. На столе, на инструментах, в воздухе. Акулина размазала их своей тряпкой по всей комнате, добавив заодно то, что принесла на подошвах из коридора.