Петербургский врач 1 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 34

Завтра придёт другой пациент. С чем-нибудь совсем иным — липома, атерома, вросший ноготь. Что-нибудь чистое, стерильное по своей природе. Ляжет на этот стол. И получит в подарок чужую инфекцию.

Я встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом начинало темнеть — сентябрьские вечера коротки. На Литейном зажигались фонари, проезжали редкие экипажи. Где-то внизу смеялась компания офицеров.

Я в квартире один. Извеков, покурив в кабинете и почитав газету, ушел. Костров болеет. Кудряш без дела сюда не заходит. Акулина закончила уборку и отправилась домой. Я тут наедине с журналами и собственными мыслями, которые никак не давали покоя.

Я ведь просил. Объяснял, как мог. Извеков посмотрел на меня как на юродивого и отмахнулся.

Часы показывали половину седьмого. Я вернулся к столу, сел, снова взял журнал. Статья о брюшном тифе. Но читалось с трудом.

…Это же не моё дело. Я секретарь. Мне платят за то, чтобы я вёл учеты, принимал деньги, следил за расписанием. Не за то, чтобы я учил Извекова медицине.

Но завтра кто-то ляжет на этот стол.

Я захлопнул журнал. Надо что-то сделать. И я сделаю.

Это глупо. Это безумно глупо. Я рискую поругаться с Извековым, рисую местом, рискую всем своим шатким положением в этом мире и будущими возможностями. Ради чего? Ради того, чтобы протереть спиртом стол, который завтра всё равно заново станет грязным?

Но я уже шёл к операционной.

Дверь была не заперта. Она вообще никогда не запиралась. Я вошёл, зажёг лампу. Комната выглядела вполне прилично: стол чистый, инструменты убраны в шкаф, пол вымыт.

Спирт стоял в шкафу, в большой бутыли тёмного стекла. Я достал его, оторвал большой кусок бинта, щедро плеснул.

— Дожил, — пробормотал я, начиная протирать операционный стол. — Профессор вытирает столы тряпочкой.

Спирт холодил пальцы. Я методично обрабатывал поверхность — сначала столешницу, потом ножки, потом край, где обычно лежат инструменты. Потом перешёл к тумбочке рядом, к подоконнику, к ручке шкафа.

— Идиот, — неласково сказал я себе. — Полный идиот.

Стрелка часов подползала к семи. За окном стемнело. Я протёр ещё дверную ручку, ещё раз прошёлся по столу — и тут услышал шаги.

Тяжёлые, неровные. С характерным пришаркиванием.

Извеков.

Он появился в дверях — огромный, в распахнутом пальто, с раскрасневшимся лицом. От него несло алкоголем и табаком. Маленькие глазки остановились на мне. А я с тряпкой в руке, над операционным столом.

Извеков был пьян. Не чуть-чуть, сильно. Стоял, покачиваясь.

Несколько секунд он молчал, осознавая увиденное.

— Это что такое? — голос был тихий, почти ласковый.

— Алексей Сергеевич, я просто…

— Что — просто? — он шагнул вперед. — Что ты тут делаешь?

— Протираю спиртом. На всякий случай… Решил, что все-таки нужно…

— Нужно⁈ — он взревел так, что я отшагнул. — Мне указывать будешь, что нужно⁈

Извеков пьяно качнулся к шкафу, схватил его грязными руками — теми самыми, которыми только что держался за перила, за дверные ручки, за бог знает что ещё. Провёл ладонью по дверце, оставляя след.

— Вот так нужно!

Он повернулся к столу хлопнул по нему обеими руками.

— Здесь я решаю. Я! Понимаешь? Я решаю, как будет и что будет!

Он выхватил мой бинт, швырнул на пол. Пнул стул.

— Много о себе возомнил, Дмитриев. Секретаришка. Мальчишка будет меня учить!!!

Извеков нетвердой походкой сделал ко мне шаг. Глаза налились кровью. Рука поднялась, как для удара. Хотя почему «как», похоже, он действительно хочет отвесить мне оплеуху.

— Я тебя…

— Лучше этого не делать, — очень мрачно ответил я.

Если он попытается ударить, то просто-напросто не попадет. Слишком хорошо я знаю, как уклоняться. А вот если я его… прямо по поднятому подбородку левым хуком… падающая туша, наверное, проломит пол.

Извеков замер с поднятой рукой. Мы стояли друг напротив друга, не моргая. Как боксеры во время «дуэли взглядов» перед поединком.

Потом что-то изменилось в его лице. Появилось какое-то недоумение. Попытка понять, что не так. С чего это вдруг раньше безобидный секретарь так себя ведет⁈

Рука медленно опустилась.

— Ты… — он не договорил. Качнулся, пробормотал что-то невнятное, кажется, ругательство. Потом развернулся и вышел, задев плечом косяк и споткнувшись.

Я слышал, как он идёт по коридору. Как хлопает дверь его кабинета. Я назло всему быстренько протер там, где он брался, убрал спирт в шкаф и погасил лампу.

Затем вышел на улицу, закрыв дверь. Рабочий день закончился.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и зашагал в сторону Суворовского.

Интересно, думал я, как отреагирует Извеков, когда протрезвеет. Вспомнит ли детали разговора. А если вспомнит — что сделает? Выгонит? Увы, очень может быть.

Дурак ты, Вадим, отругал я себя. Рискуешь понапрасну. Какие к черту принципы? Выкинь их! На кону нечто гораздо большее, чем здоровье одного человека! Концепция «меньшего зла» существует еще со времен Аристотеля и Цицерона.

Впрочем, что теперь. То, что нужно было сделать — я сделал. Пусть глупо. Пусть бессмысленно. Пусть завтра Акулина снова размажет всё своей тряпкой. Но сегодня операционный стол чист. Хотя я твердо пообещал себе больше так не делать. Есть важная цель, и идеализм не должен ей помешать.

…На всякий случай я постучал в дверь к Насте. Ответом была тишина. Уехала. Но квартиру, похоже, не бросила. Значит, буду надеяться, что появится здесь снова. Я готов сделать массаж, даже если спина у нее будет в полном порядке.

* * *

Глава 14

…Звон механического будильника ворвался в сон, как пожарный колокол. Я дёрнулся, чуть не скатившись с кровати, и шлёпнул ладонью по холодному металлу корпуса. Звон оборвался.

Полежал секунду, глядя в потолок с паутиной трещин в углу. За окном едва серело — раннее утро только начинало разливаться по двору-колодцу тусклым осенним светом. Из щелей в раме тянуло сыростью и запахом дождя.

Рано. Есть время.

Я откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодные половицы. Поёжился. Сентябрь в Петербурге — не июль, это точно. Но холод — хорошее средство от сонливости.

Встал, потянулся, разминая затёкшую шею. Провёл руками по лицу, отгоняя остатки сна. А потом начал разминку. Пора тренироваться. Уже несколько дней пропустил.

Круговые движения головой — мягко, без рывков. Плечи. Локти. Запястья. Наклоны корпуса. Это тело молодое, гибкое. Связки тянутся легко, суставы не хрустят, не скрипят.

Руки сами поднялись к лицу, сложились в боксёрскую стойку.

Бокс.

В юности я им занимался много — институтская секция, потом армия. Дальше понял, что хирургия и бокс плохо совмещаются: руки надо беречь. Но бокс я не забросил, хотя стал тренироваться аккуратнее.

Джеб. Короткий, резкий выпад левой. Потом правый кросс. Уклон, отход назад. Двойка в голову, тройка в корпус. Апперкот.

И левый хук. Мой любимый левый боковой удар. Короткий, без замаха. Незаметный, но сносящий все на своем пути.

Отражение в окне повторяло мои движения. Противник без лица, без тела, без злобных намерений. Для начала — идеальный спарринг-партнёр.

Кулаки рассекали воздух. Ноги пружинили на скрипучих половицах. Дыхание участилось, но не сбилось. Сердце застучало ровно и сильно.

Джеб-джеб-кросс. Уклон. Хук слева на отходе.

Две минуты. Три. Пот выступил на лбу.

Стоп. На сегодня хватит.

Я опустил руки, восстанавливая дыхание. Неплохо. Тело справлялось.

Теперь отжимания.

Упор лёжа. Спина прямая. Вниз — вдох, вверх — выдох.

Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

На сорок пятом мышцы загорелись знакомым огнём. На пятидесятом руки задрожали. На пятьдесят пятом я рухнул на пол и уткнулся лбом в холодные доски.