Синий на бизани (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 58

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ноябрьское утро выдалось поразительно красивым, но примерно в двенадцати градусах к югу от экватора это время года слабо ассоциируется с Гаем Фоксом, кострами или фейерверками[61]. Легкий, приятный бриз разогнал остатки ночного тумана, и день был ясный, с глубоким голубым небом до горизонта, а прозрачный воздух позволял разглядеть самые мелкие детали на большом расстоянии. Когда солнце достигло зенита, где его высоту должен был измерить каждый человек на борту, способный управляться с секстантом или квадрантом, его жар начал причинять беспокойство, но на борту было достаточно распорок для коек, чтобы соорудить навесы, которые умерили бы его пыл. Пока боцман и его помощники натягивали хитросплетения снастей на носу и корме, Джек Обри стоял, облокотившись на элегантный гакаборт "Сюрприза", и смотрел немного восточнее кильватера фрегата на шлюпку, плывущую к ним от судна, официально называвшегося "Исааком Ньютоном", но повсеместно именуемого "лиссабонским пакетботом". Ведь именно пакетботом на лиссабонском маршруте и служило это судно до тех пор, пока его владелец (столь же неудачливый в картах, сколь и в любви) не продал его одному ранее нищему энтомологу, который, унаследовав поразительное состояние, решил вместе со своими коллегами по Королевскому научному обществу совершить столь же поразительное путешествие. Один из друзей, плававших с ним, ведущий европейский специалист по полевкам, также был посвящен в духовный сан, и в это воскресенье он должен был подняться на борт фрегата, чтобы совершить богослужение и, возможно, прочитать проповедь.

– Он не будет разочарован, – заметил капитан, взглянув на нос и вверх на белоснежные паруса, очаровательно контрастировавшие с реями, блестевшими от состава для чернения, изобретенного мистером Хардингом; хотя, конечно, теперь, когда на "Сюрпризе" протравили шкоты, чтобы шлюпка могла их догнать, паруса слегка обвисли. Но человек, к которому было обращено это замечание, лишь неопределенно хмыкнул, приложился к подзорной трубе и сказал:

– Это всего лишь заблудившаяся птица-фрегат. А эти странные пятна – просто экскременты какой-то другой птицы.

Джек собирался ответить то-то остроумное, но прежде чем он успел придумать шутку и произнести ее вслух, шлюпка подошла к борту, и гостя нужно было встретить с подобающими церемониями и проводить вниз, чтобы он выпил бокал хереса и надел свернутый стихарь, который подали вслед ему из лодки. И все же, поскольку преподобный мистер Хэйр к этому времени преодолел по морю столько тысяч километров, было разумно предположить, что ему, возможно, хотелось бы, чтобы ему указали на некоторые из последних военно-морских достижений на "Сюрпризе". Однако Джек с таким же успехом мог бы адресовать свои слова и полевкам, поскольку Хэйр был так же нечувствителен к чернению рей, как и к необычной форме бом-кливера. На самом деле он очень боялся читать проповедь и, оказавшись в каюте, залпом выпил свой херес и тоскливо посмотрел на графин.

Однако, когда он снова вышел на палубу, где уже ожидала чисто вымытая, свежевыбритая, аккуратно одетая команда корабля с офицерами, страдавшими под палящим солнцем в мундирах из толстого сукна, традиционный приказ "Евреям и католикам выйти из строя" успокоил его, и он уверенной, морской походкой двинулся к небольшому оружейному ящику, служившему кафедрой. Очевидно, в данном случае евреи и католики не спешили никуда выходить, – не больше, чем различные разновидности мусульман, православные христиане или просто нечестивые язычники. Все прихожане фрегата выглядели серьезными и даже озабоченными, но разу повеселели, когда мистер Хэйр (сам начинающий писатель) начал неуверенно читать проповедь о соседе, основанную на отрывке из книги Иова: "О, если бы записаны были слова мои, если бы начертаны были они в книге"[62]. Затем прозвучали несколько всем знакомых гимнов, в пении которых отличились Полл Скипинг и Мэгги Тайлер, хорошо знавшие слова, и псалом, который Неуклюжий Дэвис спел поразительно глубоким басом.

Мистер Хэйр, разумеется, пообедал в каюте с капитаном, первым лейтенантом и судовым хирургом, и пообедал на удивление вкусно, поскольку взятого в Вальпараисо продовольствия и домашнего скота по-прежнему было в изобилии, главный поставщик в качестве комплимента привез дюжину превосходных горных свинок, а исключительно хорошее чилийское вино текло рекой. Не то чтобы пастор Хэйр особенно себя сдерживал в части винопития, ведь он испытывал искреннее облегчение от того, что произнес свою проповедь без единой оплошности. Конечно, нельзя было с уверенностью сказать, что его погубило вино: если судить по нетвердой походке и некоторой болтливости, ответственность за это нужно было возложить на американский ром, несколько бутылок которого пережили жестокие холода и еще более жестокие штормы у мыса Горн. Джек Обри не был склонен к осуждению, если не считать случаев плохого управления кораблем, поскольку слишком хорошо осознавал свои слабости в этом отношении (его самого не раз приходилось завозить на борт на тачке), но когда пришло время прощаться, он сказал, что они со Стивеном проводят гостя домой, и не только для того, чтобы поприветствовать своих коллег из Королевского научного общества, но и чтобы осмотреть пакетбот и расспросить его капитана о поведении судна с различными сочетаниями парусов и при различных ветрах.

Такое предложение было слишком разумным, чтобы от него отказаться, и когда "Сюрприз" лег в дрейф, чтобы "Исаак Ньютон" мог подойти ближе, все трое поднялись на палубу. Матросы фрегата были особенно рады присутствию, пусть и временному, настоящего, дипломированного священника, замечательного проповедника, и, когда он садился в боцманский стул, – приспособление, которым его любезно подняли с палубы, перенесли через борт и опустили в шлюпку без каких-либо усилий или умений с его стороны, – раздались неорганизованные возгласы одобрения, которые стали более едиными и громкими, когда катер подошел к пакетботу, где товарищи Хейра по кораблю, зная о его слабостях, уже соорудили такой же стул, чтобы поднять его на борт.

– Какой приятный человек ваш капитан, – сказал Джек, возвращаясь в каюту Добсона после осмотра "Исаака Ньютона". – Он ответил на все мои вопросы с настоящим знанием дела. Он плавал с несколькими моими друзьями, довольно строгими капитанами, и рассказал мне много интересного о Магеллановом проливе. Более того, он сказал, что вы говорили с баркентиной, которая заходила в Кальяо, где стояли еще два крупных торговых судна, одно из Бостона, другое из Ливерпуля, а также "Эсмеральда", пришвартованная в военной части гавани. Это напомнило мне о той просьбе, которую я хотел вам адресовать.

– Буду очень рад помочь, – сказал Добсон, внимательно глядя на него.

– Я намерен пойти в Кальяо, если позволят ветер и погода, поздно вечером завтра или послезавтра, а затем попытаться захватить "Эсмеральду". Мы войдем открыто, под видом мирного торгового судна, возьмем их на абордаж в темноте и, если получится, выведем из гавани. Я возьму всех матросов, которых сможет выделить "Рингл", но оставлю достаточную команду, чтобы он мог сообщить о результате, пока вы лежите в дрейфе неподалеку; он также доставит письменный отчет, реляцию, и вы меня очень обяжете, если отправите ее со своими друзьями, направляющимся в Англию, и попросите их доставить ее в Адмиралтейство.

– Я обязательно это сделаю и не сомневаюсь, что мои друзья тоже согласятся. Пересечь перешеек и добраться до Атлантического побережья можно всего за день, и я знаю, что там они смогут найти не меньше трех кораблей, готовых отправиться в Лондонский Пул.

– Дай им Бог попутного ветра, а нам вернуться с хорошими новостями.

– Аминь, аминь, аминь.