Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна - Страница 38

- Гриша хочет купаться! - надрывается Павлик, краснея от натуги. - Он грязный! Лебеди, подвиньтесь!

Один из лебедей, оскорбленный таким панибратством, угрожающе выгибает шею и шипит в ответ. Гриша, почувствовав вызов, выдает такое оглушительное «ГА-ГА-ГА», что охранники синхронно вздрагивают.

- Павлик, немедленно отпусти гуся! - я бросаюсь вперед, едва сдерживая смех и ужас одновременно. - Гриша сам решит, когда ему мыться!

Я подхватываю сына на руки, а Гриша, почувствовав свободу, тут же делает выпад в сторону ближайшего охранника, щипая его за брючину. Мужчина, даже не шелохнувшись, только глазами поводит, выражая высшую степень смирения со своей долей.

Я оборачиваюсь к Батянину, готовая извиниться за этот балаган с испорченным газоном и перепуганными лебедями... но слова застревают у меня в горле.

Он стоит, прислонившись к белой колонне террасы, и его плечи отчетливо подрагивают. И вдруг тишину этого мрачноватого лесного поместья прорезает звук, который здесь, кажется, не звучал десятилетиями.

Это смех.

Настоящий, глубокий, рокочущий мужской смех, от которого по моей коже мгновенно разбегаются взволнованные мурашки.

Батянин смеется открыто, запрокинув голову, и этот смех делаает его мимику непривычно живой, почти мальчишеской, а в черных глазах, всегда напоминавших мне холодный обсидиан, вспыхивают и искрятся теплые, шальные огни.

Я замираю, прижимая к себе Павлика, и чувствую, как у меня медленно отвисает челюсть.

Но мой шок - ничто по сравнению с реакцией охраны. Мужчины в черных костюмах, застывшие по периметру пруда, одновременно поворачивают головы к своему работодателю. На их лицах, приученных к каменному безразличию, читается такое запредельное, почти религиозное изумление, будто на их глазах статуя античного бога вдруг сошла с постамента и отправилась танцевать.

Я смотрю на него, не в силах отвести глаз, и в груди сладко ноет от понимания, что не только я одна впервые вижу Батянина смеющимся просто так...

Из-за одного сердитого гуся и моего невозможного семейства.

Глава 29. Белоснежка и Чудовище

Вечер в этом огромном, пугающе тихом особняке наступает как-то внезапно. Кажется, только что мы сражались с гусем Гришей и пытались оторвать Павлика от бирюзовой воды пруда, а теперь дом погрузился в глубокий торжественный покой.

Я остаюсь одна. Ну, почти одна.

Брожу по коридорам этого дома-замка и разглядываю интерьер. Здесь всё безупречно. Идеально выверенные углы, дорогой камень, тяжелые портьеры, которые, кажется, способны заглушить даже звук ядерного взрыва. Но за этой роскошью я отчетливо чувствую холод. Этот дом - не чувствуется жилым теплым местом, оно больше напоминает по своей атмосфере какой-то... склеп.

Роскошный, высокотехнологичный, охраняемый склеп, в котором Батянин замуровал себя добровольно.

Я буквально кожей ощущаю, как здесь было тихо до нашего приезда. До того, как Павлик не пронесся по этим полам в грязных кроссовках, а Гриша не огласил окрестности своим победным гоготом, Батянин жил здесь, как в вакууме, среди холодного камня и собственного одиночества.

Моя сестра Машка, всё еще пребывающая в состоянии счастливого кулинарного шока, наконец-то угомонилась в гостевом крыле после десятка восторженных возгласов о профессиональной немецкой плите и помощниках, которые обращаются к ней на вы. А для детей Батянин выделил целый блок в восточном крыле, соединенный общим игровым холлом. Это гениальное и одновременно пугающее своей рациональностью решение: у каждого из мальчишек теперь своя отдельная спальня, но двери обеих выходят в просторную общую зону.

Проверив старшего, я на цыпочках прохожу через игровую, заставленную коробками с логотипами элитных магазинов игрушек, и заглядываю в комнату к младшему.

И вот тут мое сердце пропускает удар.

Кровать Павлика пуста. Одеяло откинуто, подушка сиротливо смята, а на ковре не хватает любимого Мегатрона. Этот маленький проныра обладает талантом просачиваться сквозь закрытые двери, когда ему очень нужно продолжить «научные исследования». И если он влезет в систему охраны или нажмет не ту кнопку на каком-нибудь сенсоре, хозяин дома вряд ли оценит любознательность моего сына.

Быстро выхожу в коридор, пытаясь унять легкое беспокойство, и иду на еле уловимый звук голоса. Он доносится из-за приоткрытой дубовой двери в конце коридора. Кажется, там находится библиотека.

Я замираю в дверях при виде открывшегося мне зрелища.

Батянин не похож на заботливую няню. Он сидит в глубоком кожаном кресле, подтянув рукава белоснежной рубашки, и в руках у него комикс Павлика про трансформеров. Андрей держит его так, будто это секретный отчет о слиянии корпораций, а мой сын устроился прямо у его ног, затаив дыхание.

- "Цель обнаружена. Перехожу в режим полной ликвидации", - произносит он.

Боже, этот голос.

Это похоже не на чтение сказки, а на рокот тяжелой артиллерии, от которой вибрирует воздух в комнате и, кажется, каждая клеточка моего тела. Он говорит абсолютно ровно, с присущей ему стальной серьезностью, и от этого Мегатрон в его исполнении звучит по-настоящему пугающе и чертовски властно.

Даже Павлик замирает от полноты впечатлений, боясь шелохнуться. Для него сейчас вершится история вселенной.

Батянин не сюсюкает и не пытается подстроиться под ребенка. Общается с моим сыном-пятилеткой, как с равным, всерьез обсуждая тактико-технические характеристики пластмассового робота. И именно эта его серьезность и готовность тратить свое время на обсуждение подобных вещей делает его в моих глазах не просто покровителем, а кем-то гораздо более опасным для моего сердца. Под этой гранитной броней чувствуется такое глубокое уважение и интерес к миру моих детей, что у меня щемит сердце от нежности.

Я смотрю на его профиль - резкий, волевой, со шрамом, который в теплом свете торшера кажется серебряным следом от молнии. Внутри меня что-то предательски ноет. Моя женская суть, которую я так долго держала в узде, сейчас буквально млеет, видя прежде недосягаемого генерального директора корпорации «Сэвэн» в домашней обстановке.

Я делаю шаг в комнату, и половица под моей ногой едва слышно скрипит.

Батянин мгновенно вскидывает голову. В его глазах на долю секунды вспыхивает настороженность, но, увидев меня, он расслабляется. И этот переход от готовности к атаке к мягкому вниманию обжигает меня сильнее, чем любой поцелуй.

- Павел настаивал на проверке боеготовности сектора, - негромко, с легкой хрипотцой произносит он, кивая на моего притихшего непоседу.

Я подхожу ближе. Павлик уже едва держит глаза открытыми, и его голова медленно опускается на колено хозяина дома. Тот сидит неподвижно, позволяя ребенку использовать себя как опору.

- Я заберу его, - шепчу тихо, протягивая руки. - Ему пора спать.

Батянин молча встает и берет уснувшего ребенка на руки - причем Павлик даже не просыпается, а только чмокает губами, - и переносит его на широкий кожаный диван в глубине библиотеки. Он накрывает его пледом, создавая между нами и ребенком преграду из высокой спинки дивана и массивного журнального стола.

Теперь мы стоим в полумраке, отрезанные от всего мира стеллажами. Напряжение, которое я успешно игнорировала весь день, вдруг вспыхивает между нами с новой силой.

Батянин делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума, и мы оказываемся так близко, что я чувствую запах его кожи.

- Спешить некуда, - говорит он, не сводя с меня своих жгучих черных глаз. - Побудь со мной еще немного.

Атмосфера в библиотеке мгновенно меняется. Воздух становится густым, наэлектризованным. Я смотрю на его крупные сильные руки, которые сейчас аккуратно закрывают комикс, и невольно вспоминаю, как сегодня он ими вжимал меня в сиденье машины.

- Андрей, - нарушаю я тишину шепотом, чувствуя, как пульс частит где-то в районе горла. - Я ведь думала, что ты просто выделишь нам гостевую, а ты подготовил для нас что-то невероятное. Этот вольер... и специалист из зоопарка? Мы ведь ехали меньше часа! Это совершенно нерационально. Как ты вообще успел?