Сорок третий 3 (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 4

А у сапёров появилась отдельная благодарность: «За хладнокровное и умелое применение боеприпаса в нештатной ситуации, переломившее ход операции». Фраза родилась в штабном мозгу, но суть передавала верно. Руки Луриха и его людей подрагивали уже потом, когда напалм догорал на понтонах, а радиовзрыватели лежали в ящике, словно стая предсмертно притихших змей.

Вроде бы ерунда — несколько строк в личном деле. Но именно из таких сухих записей и складывается то, что в казённых формулировках называется «хорошая служба», а по жизни — интересные предложения, огонёк в глазах кадровиков и неожиданно вовремя пришедшие «интересные предложения».

Опыт службы в прежней жизни подсказывал Ардору правильные тактические ходы. Попытка собрать всю славу себе и повесить все ордена на свою грудь была бы неправильной со всех точек зрения. И с человеческой, и с военной, и с политической. Хотя очень многие — и в этом мире, и в той жизни — поступили бы именно так: расписали бы рапорт так, чтобы остальные выглядели массовкой, а не участниками.

Но одно дело, когда геройствовал один, и совсем другое, когда эпическое деяние совершил целый взвод. Даже если кто-то в этом взводе только стоял в трюме и держал бочку, чтобы та не уехала раньше времени.

Жаль, конечно, что всё прошло без потерь. Жаль — в том извращённом смысле, в каком иногда говорят старые фронтовики: «Вот бы хоть кто-нибудь рану получил, для проформы». Без потерь или хотя бы без ранений картина получается слишком гладкой, а гладкость, как известно, враг фанфар и победных реляций. Но Ардор предпочитал недостижимый идеал реальным похоронкам.

Поэтому благодарности в приказе по Генштабу получили все бойцы взвода, без исключения. Никто не остался «за кадром». Сапёры — по медали «За боевую службу», заслуженной не только напалмом. А сам Ардор — по представлению Командующего Разведывательным Корпусом Генштаба — «Золотую Звезду Севера», что, конечно, не соответствовало масштабу самого деяния, если смотреть чисто по объёму приложенного усилия, но очень даже отвечало его духу. Не конкретный взрыв, но точный выстрел, и готовность сделать шаг туда, где уже не факт, что есть дорога назад.

Ибо захват разведывательной группы король никому бы не простил. Ни генералам, ни министру, ни лично командующему Корпусом. В этом месте терпимость системы обрывалась, как скала над морем. И тот, кто вытащил людей из пасти чужой операции, невольно поднял на себе не только их жизни, но и спас несколько очень значимых карьер.

Но в этой истории присутствовал ещё один малозаметный, но крайне важный моторчик — майор Даргор. Он как никто понимал, что его успешная, аккуратно выстроенная военная карьера могла в один момент обрушиться в такую тьму, откуда не выбираются даже с помощью магов.

И даже если бы его выкупили, обменяли или ещё как вытащили из плена, в Генштабе нашлось бы немало людей, готовых очень серьёзно спросить: как именно он позволил себя взять? В лучшем случае его ждало бы тихое дослуживание до очень скорой пенсии на должности помощника завсклада канцелярских товаров. В худшем — тянущаяся через годы тень позора в личном деле и шёпот за спиной: «Это тот самый, из Саршальской топи».

Некоторые провалы в разведке сродни приступу диареи в бальном зале во время первого танца. Сколько бы до этого ни был изящен, остроумен и обаятелен, после такого все твои достоинства забываются в один миг. Остаётся только запах.

Майор Даргор употребил всё своё влияние, связи и знание тайных пружин армии, чтобы старлей, благодаря которому он сейчас не сидел в гилларском подвале без зубов и без надежд, получил адекватную награду, как он это понимал.

А кроме того информация об агенте Балларии в Генштабе попала «куда надо» довольно быстро и его не успели ни вывести, ни прикрыть. Прихватили в воздухопорте, у трапа летающего корабля, с аккуратным чемоданчиком в руке и привычно спокойным лицом человека, уверенного, что всё у него просчитано и схвачено.

Через час чемоданчик уже лежал отдельно, под охраной, а сам агент сидел голышом на неудобном металлическом стульчике, глубоко под землёй, под лампой, чьё тепло не согревало. И интенсивно каялся во всех грехах — и тех, что совершил, и тех, о которых даже подумать не успел. Ингро Талис и его люди умели задавать вопросы так, что отвечать хотелось быстро и подробно.

На награждение прилетели начальник штаба и комполка. Крепость, обычно пахнущая потом, гарью и старым железом, в этот день на короткое время задышала образцовым порядком. Перед личным составом, выстроенным в тесном, но ровном каре, минут сорок распинались о том, какие все молодцы, как им всем повезло служить в «Чёрных ястребах», как высоко их ценят в Генштабе и лично Его Величество.

Народ слушал с умеренным интересом, поскольку подобные речи в армии привычны, как утренний подъём. Кто-то внимательно, кто-то рассеянно, но мысли у большинства были заняты другим. Кому-то — как выглядел майор Даргор, когда его вытаскивали по тросу. Кому-то — как пах напалм, когда горел под брюхом. А в основном — приближающимся торжественным ужином по поводу праздника, и бутылочками с «Полярной Особой», заранее завезённой в крепость в нужном количестве.

Пили аккуратно. Дежурный взвод — вообще насухую, только сок и солго. Второму позволили по чуть-чуть вина и так далее, по нисходящей, до сводной группы в два десятка человек, кому по установленному Ардором в крепости порядку позволили напиться «в дрова» по скользящему графику.

Человек не робот. Ему нужно хоть иногда отключаться от окружающей действительности не только во сне, но и в паре-тройке вечеров, когда можно не думать о завтрашнем патруле, о состоянии техники и о том, сколько у тебя гранат в подсумке.

Ардор этому умеренному скотству не препятствовал. Напротив, оформил его в строгие рамки и условия: кто, когда, сколько и при каких обстоятельствах, жёстко привязав к боевому расписанию. Но сам при этом спиртное почти не употреблял. У него и без этого в голове хватало того, от чего по утрам болит.

Зато за нарушение установленных границ наказывал сурово. Вплоть до отправки на «большую землю» в распоряжение кадровой службы полка. А это означало, как минимум, разжалование в рядовые, а как максимум — разрыв контракта и билет в гражданскую жизнь с весьма подпорченной репутацией.

К счастью, до такого крайняка дошёл только один. Того, кто решил, что правила писаны не для него, а «для тех, кто послабее», Ардор без малейших колебаний выписал за ворота, оставив полковнику аккуратный рапорт с приложенной характеристикой. Зато все остальные довольно быстро примерили на себя новые рамки и нашли в них смысл и положительные стороны.

Тем более, что обычно условия выглядели куда менее понятными. Бывало, что ротный или взводный держал «своего» залётчика при себе годами, используя его как железный рычаг давления. «Хочешь жить спокойно — делай, как я сказал. Иначе поедешь туда, где тебя не любят». Ардор же предпочитал простую схему: «Сделал — отвечаешь. Один раз. Но по полной».

При такой понятной арифметике жить и служить становилось проще. Даже тем, кто в глубине души считал, что «жизнь — штука сложнее устава».

Но у опытного командира, кроме кнута, всегда найдётся и пряник. Тем более у того, кто сам когда-то был солдатом и прекрасно помнил, что «одним уставом сыт не будешь, а командир если и поимеет, то удовольствия не получишь».

Когда третье отделение первого взвода грамотно прижало огнём группу перевозчиков дури на узком сухом гребне, не давая тем высунуться и хоть как-то организовать отход, а ещё одно отделение, по всем правилам егерей, зашло с тыла по невидимой с дороги тропке и покрошило всех в мясной фарш под названием «ошибка контрабандиста», Ардор отметил это не только в рапорте.

Днём всё выглядело очень буднично: короткая радиограмма, уточнение координат, команда: «Третье — прижать, первое — в обход». Пара очередей из Старгала, несколько одиночных выстрелов из метателей, крик, мат, характерный глухой звук падающего тела. Потом привычная рутинная возня: досмотреть трупы, добить тех, кто ещё шевелится, собрать оружие, вытряхнуть из рюкзаков всё, что шуршит и стоит денег. На земле осталось пятнадцать аккуратно разложенных тел и один подпалённый, но всё ещё живой мешок с алхимической дрянью.