Ω - Ходков Николай - Страница 5

Он посмотрел в полость грудной клетки.

Лёгкие.

Правое было нормального объёма. Нормального цвета – тёмно-красное, с синеватым оттенком. Он надавил – ткань пружинила правильно. Разрезал. На срезе – воздушная ткань, немного отёка, ничего страшного.

Левое.

Он увидел сразу. Ткань левого лёгкого по краям долей была тёмная – почти чёрная. Не цианотичная, не гиперемированная. Карбонизированная. Как обугленная бумага – если потрогать, она должна была бы рассыпаться.

Он потрогал.

Она не рассыпалась. Держала форму. Но была жёсткой – как резина, которую держали над огнём. Не пепел. Но уже не ткань.

Он вскрыл трахею.

Слизистая трахеи была серо-чёрной. Местами – бурой. Он провёл инструментом по стенке: за инструментом тянулась тонкая плёнка сажи, настоящей – чёрной, как от свечки.

Он взял тампон. Провёл по просвету бронха. Тампон стал угольным.

Лёша вернулся с водой. Остановился в дверях.

– Ну? – спросил он тихо.

– У неё обгорели бронхи. Изнутри.

Лёша помолчал.

– А квартира не горела.

– Квартира не горела.

– И на коже ожогов нет.

– На коже – нет. Только пузыри по ходу бронхов.

Лёша поставил бутылку с водой на каталку. Не пил.

– Это невозможно, – сказал он.

– Да, – сказал Роман. – Я знаю.

Он продолжил работать. Сердце – нормальное. Печень – нормальная. Мозг – нормальный. Кровь в полостях – тёмная, жидкая, без особенностей.

Только лёгкие. Только трахея. Только бронхи.

Как будто внутри неё, в самой сердцевине дыхательного дерева, кто-то зажёг огонь. Без топлива, без источника. Просто – зажёг.

И погасил, когда дерево обуглилось.

Роман взял тампоны, пробирки. Подписал. Направил на химию, на гистологию. В графе «предварительная причина смерти» написал: термическое поражение нижних дыхательных путей. Обстоятельства не установлены.

Он уже знал, что это будет второй раз, когда он напишет «обстоятельства не установлены».

Интересно, будет ли третий.

V.

В обед он позвонил Маше.

Не в свой день. Просто – позвонил. Набрал Ирину, попросил передать трубку.

– Привет, пап, – сказала Маша. Она явно была за столом – слышен был звук ложки по тарелке.

– Привет. Ты ешь?

– Суп. – Пауза. Звук ложки. – Ты чего?

– Ничего. Просто так позвонил.

– А.

Она не сказала «хорошо» и не сказала «приятно». Просто «а» – нейтральное, детское. Роман слышал, как фоном работает телевизор – у Ирины всегда работал телевизор во время еды, хотя никто не смотрел.

– Как школа? – спросил он.

– Нормально. Сегодня контрольная по математике.

– Сдала?

– Ну не знаю, её ещё не проверили. – Снова ложка. – Пап, а математику в жизни правда нужно знать?

Роман посмотрел в окно. Тополи. Снег. Тарный проезд в мартовских лужах.

– Зависит от того, чем занимаешься.

– А ты математику знаешь?

– Немного. Мне хватает.

– А если бы ты знал больше – ты бы был другим?

Он не ответил сразу. Вопрос был детским, случайным – Маша спрашивала такое без задней мысли, просто потому что ей было девять и мысли у неё ещё были неотфильтрованными.

– Не знаю, – сказал он.

– А я хочу выучить всё, – сообщила Маша. Просто так. Как будто это – бесспорный план. – Чтобы знать, как всё устроено.

– Это долго.

– Ну и ладно.

Они помолчали. По телефону это молчание звучало иначе, чем в жизни – немного дальше и немного добрее. Как будто расстояние убирало неловкость.

– Ладно, пап, мне доедать надо.

– Давай. Пока.

– Пока.

Она отключилась. Роман подержал телефон в руке. Потом положил. Взял бутерброд с сыром – «Российский» из «Пятёрочки», нарезка, второй день. Съел без вкуса.

Чтобы знать, как всё устроено.

Он подумал: Зубов тоже, наверное, хотел знать. Он был старшим научным сотрудником НИИСИ РАН. Сотрудники НИИ

Ефимова – мехмат МГУ, старший преподаватель.

Он дожевал бутерброд. Открыл папку с Ефимовой. Открыл папку с Зубовым. Положил рядом.

Н МГУ, мехмат.

Разные места. Разные люди. Разные смерти.

Он закрыл обе папки. Рано.

VI.

Марцев пришёл в три часа дня.

Роман его не ждал. В приёмной сидела Рита – секретарь отдела, пятидесятилетняя женщина с крашеными волосами и привычкой говорить «молодой человек» всем подряд, включая семидесятилетних коллег. Она заглянула в кабинет:

– Роман Александрович, там к вам. Говорит, по Ефимовой. Следствие направило.

– Пусть войдёт.

Марцев был высоким. Худым – не болезненно, а так, как бывает у людей, которые едят нерегулярно и не замечают этого. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Пальто тёмно-синее, дешёвое – Роман умел различать дешёвые пальто, потому что сам носил такое три года. Очки в тонкой оправе. Лицо – аккуратное, закрытое. Как дверь, которую закрыли и убрали ручку.

– Марцев Алексей Викторович, – сказал он, не протягивая руки. Просто назвал себя, как называют адрес. – Факультет вычислительной математики и кибернетики, МГУ. Коллега Веры Николаевны.

– Садитесь, – сказал Роман.

Марцев сел. Прямо, без наклона назад. Портфель поставил на колени.

– Следствие направило вас с каким запросом? – спросил Роман.

– Они попросили меня дать показания о возможном круге общения Ефимовой. Но я хотел поговорить с вами напрямую. Если возможно. – Пауза. – О причине смерти.

– Вы понимаете, что я не имею права разглашать данные идущего расследования.

– Понимаю. – Марцев смотрел ровно. – Я не прошу разглашать. Я хочу сказать вам кое-что. Если вы позволите.

Роман откинулся на спинку стула. Рита закрыла дверь снаружи.

– Говорите.

VII.

Марцев говорил медленно. Не потому что подбирал слова – он их явно подобрал заранее, ещё дома, может, ещё в метро. Он говорил так, как говорят люди, которые точно знают: одно лишнее слово стоит дорого.

– Вера Николаевна была очень уверенным человеком. Не в обыденном смысле. Не самоуверенным. Она была… убеждённой. Если она считала что-то правильным – она в это верила абсолютно. Без сомнений. Без допущений.

– Это характеристика личности? – спросил Роман.

– Это – контекст, – сказал Марцев. – Она была частью небольшой рабочей группы. Неофициальной. Несколько человек, разные институты, разные специальности. Они занимались… теоретической задачей. О природе вероятности.

Роман не двинулся. Только пальцы – он убрал руки под стол.

– Продолжайте.

– Игорь Петрович Зубов тоже был частью этой группы. – Марцев сказал это без паузы. Просто следующая фраза. Как теорема после определения. – Я понимаю, что вы ведёте его дело тоже.

– Откуда вы знаете?

– Москва небольшая. В нашем кругу – тем более. – Он поправил очки. – Я пришёл не обвинять и не объяснять. Я пришёл сказать одно.

– Что именно?

Марцев посмотрел на него. Прямо, без попытки смягчить:

– Если в ходе экспертизы вы найдёте нечто, что не укладывается в известные вам механизмы смерти – не записывайте это в отчёт. Пожалуйста.

Роман помолчал.

– Это просьба?

– Это рекомендация. От человека, который видел, что происходит с теми, кто начинает понимать слишком много.

– Слишком много – о чём?

Марцев взял портфель. Встал. Пальто на нём было застёгнуто на все пуговицы – все три, до самого верха. Как будто он пришёл не в тёплое здание, а на холод.

– О том, что мысль – не абстракция. – Он сказал это тихо. Не торжественно, не таинственно – просто тихо, как говорят очевидное. – Вера Николаевна была абсолютно убеждена, что внутри возможно всё. Что тело – только контейнер. Что граней нет.

– И что?

– И тело согласилось с ней.

Он направился к двери. Остановился – не оборачиваясь:

– Я давно перестал во что-либо верить. Абсолютно. Это неудобно жить – но пока помогает. Я вам рекомендую то же самое. Это дёшево стоит, если вы в целом человек скептический. Но зато это… профилактика.

Он вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.