Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 1

Леонид. Время испытаний

Глава 1

Авель Софронович аккуратно поставил чашку с недопитым кофе на блюдце. Тонкий звон фарфора в тишине кабинета прозвучал как удар колокола.

— Вы побледнели, Леонид Ильич, — заметил он с той же отеческой мягкостью, с какой минуту назад предлагал мне сахар. — Не стоит. Пока мы беседуем здесь, за закрытыми дверями, вы в безопасности. Пока.

— Вы сказали, моя голова на волоске, — глухо произнес я. — Это метафора?

— Если бы, — вздохнул Енукидзе.— Органы госбезопасности, дорогой мой, не дремлют. Они проверили ваши контакты в Америке. Очень тщательно проверили.

Он выдержал паузу, наблюдая за моей реакцией, словно вивисектор за лягушкой.

— Выяснилось, что вы, товарищ Брежнев, вели весьма… вольные разговоры в научной среде. В частности, с известным физиком, господином Альбертом Эйнштейном.

У меня перехватило дыхание. Нью-Йорк, прием в честь Эйнштейна. Мы говорили о теории поля, о будущем энергетики, об опасности нацизма. И немного — о гуманизме. О том, что наука должна служить миру, а не войне.

Откуда? Кто? Там, конечно, было много народу, но никто особенно не прислушивался к нашей беседе… Или нет?

— Вижу, вы вспомнили, — кивнул Авель Софронович, правильно истолковав мой взгляд. — Так вот, Генрих Григорьевич Ягода получил подробнейший отчет. Там есть любопытные пассажи. О «свободе личности», которую душит тоталитаризм. О том, что милитаризация ведет в тупик. О пацифизме.

— Это вырвано из контекста! — воскликнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы говорили о философии, о видении будущего! Это была научная дискуссия!

— Для Лубянки нет «философии», Леонид Ильич. Есть 58-я статья. Контрреволюционная агитация. А для товарища Сталина… Вы же знаете, как он реагирует на малейшее проявление инакомыслия. Это я, или такой либеральный человек, как Генрих Григорьевич, может правильно понять ваши мотивы. А Сталин — нет. Для него Эйнштейн — буржуазный пацифист, «гнилой либерал». А советский коммунист, который поддакивает такому человеку — это не просто болтун. Это скрытый враг. Двурушник.

Он подался вперед, и его лицо вдруг потеряло благодушие, став жестким, почти хищным.

— Как только эта бумага ляжет на стол Хозяину — вы обречены. Вас не спасут ни танки, ни самолеты, ни заступничество Ворошилова. Вас сотрут. Превратят в лагерную пыль. Вы это понимаете?

Я опустил глаза, изображая человека, загнанного в угол. Впрочем, изображать особо не приходилось. Если Ягода действительно отправит эту папку в Политбюро, мне конец.

— Что… что мне делать? — прохрипел я.

Енукидзе снова откинулся в кресле, возвращая на лицо маску доброго дядюшки.

— Жить, Леонид Ильич. Жить и работать. Я ведь сказал: бумага пока не у Сталина. Я попросил Генриха придержать ее.

— Зачем? — я поднял на него взгляд. — Спасаете «двурушника»?

— Затем, что вы нам нужны. — Он произнес это просто, без пафоса. — Вы талантливы. Вы современны. Вы — то самое будущее, которое мы хотим построить. Не казарменный социализм с пайкой хлеба, а нормальная, сытая, цивилизованная страна. Мы хотим вернуть Россию на путь нормального развития, в семью прогрессивных народов.

Авель Софронович выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Он слышал запах страха, и этот запах ему нравился.

В это время мой мозг работал холодно и четко, как арифмометр «Феликс». Паника была лишь ширмой. Главный вопрос бился в голове набатом: «Откуда? Кто сдал?».

Пока я перебирал варианты, Енукидзе встал из-за стола. Ковер заглушил его шаги. Я почувствовал тяжелую, теплую ладонь на своем плече.

— Ну полноте, Леонид Ильич. Не надо так убиваться.

Голос «Крестного отца» изменился. Угрожающие нотки исчезли, уступив место мягкому, почти отеческому сочувствию.

— Я ведь не враг вам, голубчик. Эта папка могла лечь на стол Хозяину еще вчера. Но я ее придержал. Сказал Генриху: «Не спеши. Брежнев — наш человек. Он просто запутался».

Я отнял руки от лица и посмотрел на него снизу вверх, стараясь изобразить надежду утопающего, увидевшего соломинку.

— Вы… вы правда можете это остановить?

— Я могу многое, — Енукидзе обошел меня и присел на край стола, нависая сверху. — Я очень сочувствую вам и готов всеми силами помогать. Но и вы должны понимать: один в поле не воин. Сейчас такое время, что выживают только кланы. Стаи. Видите ли… Есть группа товарищей, очень влиятельных, уважаемых в массах, которые считают, что нынешний курс ведет к катастрофе. Мы собираем людей. Людей здравого смысла. Тех, кто понимает: так дальше нельзя.

— Вы предлагаете мне… вступить в оппозицию?

— Я предлагаю вам будущее. — Он улыбнулся, и в этой улыбке сквозило обещание невероятных высот. — Когда ветер переменится — а он переменится скоро, — нам понадобятся новые министры. Наркомтяжпром? Председатель Госплана? Для вас не будет потолка. Вы станете новой аристократией духа и дела. Богатство, почет, власть — настоящая, а не та, что зависит от настроения одного человека с трубкой.

Он замолчал, давая яду проникнуть в кровь.

— Но помните и о другом, — тон Енукидзе снова неуловимо изменился, став жестче. — Будет очень печально, если такой ум, такая энергия сгинут в лагерной пыли. Соловки… Вы знаете, какой там климат? Влажность, холод, цинга. Интеллигентный человек там сгорает за полгода.

Он покачал головой, словно искренне скорбел о моей возможной судьбе.

— Подумайте об этом крепко. Жизнь у нас одна. И прожить ее надо в Москве, в почете и комфорте, а не в ледяной камере с номером на спине. Выбор прост: или Соловки и безымянная могила, как у многих до вас. Или место на Олимпе в обновленной, свободной от тирании стране. Мы своих не бросаем, Леонид Ильич. Мы умеем быть благодарными.

Я судорожно сглотнул, всем видом показывая, что сломлен. Искушение слишком велико, а страх слишком силен.

— Я… я не хочу на Соловки, Авель Софронович. Я хочу строить самолеты. И жить по-человечески.

— Ну вот и славно, — глаза Енукидзе торжествующе блеснули. Рыбка заглотнула наживку. — Я знал, что вы благоразумный человек. Добро пожаловать в… клуб друзей здравого смысла.

Он открыл бювар и достал чистый лист бумаги и золотое перо.

— А чтобы закрепить наш союз не только словом, но и делом… Давайте решим вашу маленькую бытовую проблему. Вы ведь просили за своего помощника? Ну так вот… — перо быстро заскрипело по бумаге. — Конечно, мы обеспечим Дмитрия Федоровича жильем. В Москве с этим трудно, сами знаете, но для своих людей мы всегда что-нибудь придумаем.

Он размашисто расписался, промокнул чернила пресс-папье и протянул листок мне.

— Передайте это Самсонову. Или коменданту Дома на набережной. Скажите, я распорядился. Две комнаты, вид на Кремль. Пусть ваш Устинов живет и работает на благо… нашего общего дела.

Я взял записку дрожащей рукой. Бумага была плотной, дорогой. Ордер на жизнь. Или расписка в продаже души.

— Спасибо… — прошептал я, поднимаясь. Ноги были ватными, и это даже не пришлось играть. — Я не забуду.

— Идите, Леонид Ильич. И помните: мы теперь с вами одной веревочкой связаны. Не порвите ее. Падать будет больно!

Комкая записку в руке, я попятился к двери. Енукидзе провожал меня взглядом доброго пастыря, который только что загнал в свое стадо заблудшую овцу.

Дверь за мной закрылась, оставляя меня в пустом коридоре ЦИК.

В ту же секунду маска страха слетела с моего лица, как шелуха. Сердце все еще колотилось, но мысли были холодными, как лед.

Сунув записку Енукидзе во внутренний карман, я поспешил к выходу. Квартира для Устинова есть. А еще — я, кажется, вляпался по самые помидоры, оказавшись в роли двойного агента. И мне срочно нужно найти выход на Берзина, пока «добрый дядюшка» Авель не решил, что я знаю слишком много.

Выйдя из Спасских ворот, сел в «Студебеккер», хлопнулв дверцей так, что машина качнулась. Шофер из гаража ЦК, присланный Самсоновым, испуганно скосил глаза в зеркало заднего вида.