Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 2

— На набережную, — бросил я. — И не гони. Мне нужно подумать.

Машина плавно тронулась, шурша шинами по брусчатке. За окном мелькали стены Кремля, красные зубцы, за которыми только что решалась моя судьба.

Адреналин, бурливший в крови во время разговора с Енукидзе, схлынул, оставив после себя ледяную ясность. Эмоции отключились. Включился аналитик.

«Итак, утечка. М произошло это на вечеринке в честь Эйнштейна».

Закрыв глаза, я начал медитировать, восстанавливая картинку до мельчайших деталей. Много людей, шумно, все разговаривают о том о сем. Я, Эйнштейн, и… Маргарита.

Маргарита Коненкова. Жена великого скульптора, красавица, муза, светская львица. Фланировала между гостями, общалась, смеялась, по-свойски брала Эйнштейна под руку. И она казалась такой далекой от политики, такой… богемной.

Стоп. А почему я вообще решил, что они просто эмигранты?

Коненковы — граждане СССР, но годами живут в Нью-Йорке, в самом сердце капиталистического спрута. Немногим такое позволено! Единицам. Да, Алексей Максимович Горький мог позволить себе жить в Италии, греться на Капри и в Сорренто. Но Горький — это икона, «Буревестник», лично знакомый и любимый Сталиным. И то! Даже ему, небожителю, пришлось принести системе свой кровавый оммаж, заплатить по счетам. Ему пришлось поехать на Соловки и написать тот позорный хвалебный очерк о лагере, чтобы доказать лояльность.

А что пришлось сделать Коненковым? Чем они купили свою свободу? Сергей Тимофеевич — гений, допустим. А Маргарита? Какой присяги потребовало от них ОГПУ в обмен на право жить на Манхэттене и вращаться в высшем свете?

Черт. Я идиот. Просто набитый дурак!

Это же элементарно! Выездная виза в обмен на подписку. Они точно работают на ИНО НКВД. Самого скульптора, может, и не дергали. А вот Маргарита — стопроцентно, кадровый агент или глубоко законспирированный осведомитель. Только меня об этом, разумеется, никто не поставил в известность. Для Лубянки я был не «своим», а таким же объектом разработки, как и сам Эйнштейн…

Так что, донос написала она. Причем, скорее всего, она просто добросовестно пересказала наш разговор о гуманизме, мире, и этом, как его… педоскопе. А уже Ягода, получив шифровку, расставил нужные акценты. «Гуманизм» превратился в «пацифизм», «мир» — в «отрицание классовой борьбы», а мои вежливые кивки — в «согласие с буржуазной идеологией».

Пазл сложился. Ягода использовал Коненкову как источник, а Енукидзе использовал папку Ягоды как дубину.

Открыв глаза, я уставился на серебристые воды Москвы-реки.

Если Енукидзе (Секретарь ЦИК) и Ягода (Нарком внутренних дел) работают в одной упряжке, то дело дрянь. Это уже не просто какая-то там интрига. Тут пахнет заговором. Масштабным, разветвленным, с опорой на силовиков и партаппарат.

Чего они хотят? Енукидзе сказал прямым текстом: «нормализации». Возвращения к НЭПу, дружбы с Западом, комфортной жизни для элиты. По сути — реставрации капитализма, только под красным флагом. «Правый поворот».

И я для них — идеальный попутчик. Технократ, «американец», человек, любящий комфорт. Они думают, что я — один из них.

Но зачем им убивать Кирова?

Мысль о Николаеве, которого «пасут» в Ленинграде, не давала мне покоя. Если они хотят убрать Сталина, то Киров — их главная проблема. Сергей Миронович популярен. Его любят в партии, его обожают рабочие. На XVII съезде многие голосовали против Сталина, но не против Кирова, и все это знают.

Так что расклад для заговорщиков получается аховый: если завтра Сталин «случайно» умрет (от удара, от яда, от пули), Киров автоматически станет первым лицом. Причем уничтожить их одним ударом не выйдет — ведь Сталин в Москве, а Киров — в Ленинграде. Устроить синхронное выступление и там и там — это многократно сложнее, чем путч в Москве. Так что Киров уцелеет, возьмет власть, объединив вокруг себя верных коммунистов, раздавит заговорщиков и продолжит сталинский курс, только с человеческим лицом. Заговорщикам это не нужно. Им нужен хаос. Им нужен вакуум власти.

«Они убирают Кирова превентивно, — озарило меня. — Устраняют кронпринца заранее. Их план — сначала грохнуть любимца партии, чтобы посеять страх и растерянность. А потом, под шумок расследования или „мести“, можно добраться и до Кобы. Ягода имеет доступ к охране Вождя. У них явно все готово».

У меня похолодело внутри. До выстрела в Смольном оставалось совсем немного времени. А я тут катаюсь на казенной машине с ордером на квартиру в кармане.

Нужно связаться с Берзиным. Срочно. Рассказать про вербовку, про Ягоду, про Коненкову.

Но как?

Телефон прослушивается — теперь это факт. Если я позвоню Яну Карловичу, запись ляжет на стол Ягоде через час. Ехать в Разведупр? У входа наверняка дежурит «наружка». Меня срисуют. Любой мой контакт с ГРУ сейчас будет расценен как попытка соскочить с крючка.

Нужен «немой канал». Человек, которого Лубянка не знает. Человек из моей прошлой жизни, который не светился в высоких кабинетах.

Игнат. Бригадир монтажников с Днепростроя. Он сейчас в Москве, работает на строительстве метро, живет в общежитии. Для Ягоды он — никто. Пыль.

Машина остановилась — мы приехали.

— На сегодня — все. Можешь отдыхать, — выходя, скомандовал я водителю.

Дома было тихо. Лида что-то шила у окна, напевая под нос. Увидев меня, она улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

— Леня? Ты белый как мел. Что случилось? Опять Сталин ругал?

— Нет, — я заставил себя улыбнуться. — Наоборот. Хвалили. Квартиру дали Устинову.

Не переодеваясь, торопливо подошел к столу, взял лист бумаги, и написал быстро, стандартным канцелярским почерком:

«Тов. Берзину Я. К. Касательно поставок легированной стали для объекта № 4. Прошу принять подателя сего для передачи образцов. Вопрос срочный, не терпит отлагательств».

Ни слова о политике. Обычная служебная записка. Но внизу, в уголке, я поставил маленький крестик — условный знак, о котором мы договорились с Яном Карловичем. Знак «Тревога».

И приписал ниже: «Парк Сокольники. Сегодня. 18:00. У старой эстрады. Один».

Сложив лист в конверт и заклеил его.

— Лида, — я позвал жену. — Мне нужна твоя помощь. Очень.

Она подошла, вытирая руки о передник.

— Что, Леня?

— Послушай меня внимательно… Мне нужно, чтобы ты нашла Игната Новикова. Прямо сейчас. Поезжай в их общежитие.

И протянул ей конверт.

— Передай ему это. Скажи: «От Леонида Ильича. Лично в руки. Срочно». Пусть он отвезет этот пакет в приемную Наркомата Обороны. В секретариат товарища Берзина.

Лида взяла конверт, повертела его в руках. В ее глазах мелькнула тревога. Она была умной женщиной и понимала: наркомы не передают письма через жен и рабочих, если все в порядке.

— Леня… это опасно?

Взяв ее лицо в ладони, я посмотрел прямо в глаза.

— Это работа, Лида. Просто бюрократия. Телефоны не работают, фельдъегеря заняты, а дело горит. Сталь нужна позарез.

Я врал, и она знала, что я вру. Но она всегда помнила, чьей женой является.

— Поняла, — кивнула она, пряча конверт в сумочку. — Игнат все сделает.

— Спасибо, родная. Только… — я замялся, — будь осторожна. Не беги, не оглядывайся. Ты просто едешь навестить старого знакомого. Поняла?

— Я не дура, товарищ Брежнев, — она слабо улыбнулась и пошла одеваться.

Подойдя к окну, провожая взглядом ее фигурку, выходящую из подъезда. Сердце сжалось. Я втянул в эту игру самых близких. Но если Ягода победит — нас всех не станет.

Лида вернулась через два часа. Бледная, с плотно сжатыми губами. Я встретил её в прихожей, не задавая вопросов вслух, только вопросительно поднял бровь.

— Всё в порядке, — выдохнула она, стягивая платок. — Передала. Лично в руки.

Я облегченно прислонился к косяку двери. Камень с плеч свалился, но дышать легче не стало.

— Где нашла?

— В общежитии. Я боялась, что он на смене, думала — придется бежать на «Метрострой», в шахту лезть, искать прораба… А он как раз после ночной был, спал. Разбудила, сунула пакет. Он даже не читал, сразу всё понял по моему лицу. Оделся и побежал на трамвай.