Не на ту напали (СИ) - Вовченко Людмила - Страница 42

Элеонора посмотрела на неё.

— Слушай, а ты правда сказала в редакции, что у тебя статья?

Клара сунула руки в карманы накидки.

— Да.

— И они отпустили тебя просто так?

— Не совсем. Мой редактор сказал, что если я снова вернусь без материала, он посадит меня переписывать объявления о продаже кур.

— Жестоко.

— Я тоже так считаю. Поэтому теперь мне жизненно необходимо, чтобы ты вела себя ярко.

— Прости, но жить напоказ — это привилегия дур.

— А жить интересно — талант.

Элеонора усмехнулась.

— Тогда тебе повезло.

— Мне уже начинает так казаться.

Сад выходил к северной части двора. Отсюда был виден тот самый старый сарай и, чуть поодаль, накренившаяся давильня. Полусгнившая, тихая, с просевшей крышей.

Элеонора остановилась.

Клара проследила за её взглядом.

— Это она?

— Да.

— Сейчас?

Элеонора посмотрела на небо. День клонился к вечеру. Сумерки ещё не легли, но скоро.

Потом — на дом. На работников. На сад. На свои руки.

— Нет, — сказала она. — Сегодня я хочу знать, где сплю, кто меня кормит и сколько у меня живых овец. Клад подождёт до утра.

— Какая ты разумная.

— Не привыкай. Это случайность.

Они вернулись к дому уже в сумерках. В окнах кухни светился огонь. Из трубы шёл дым. Во дворе пахло ужином и мокрой шерстью. Это было так по-настоящему, что у Элеоноры на секунду защемило в груди.

Не от боли.

От чувства дома, которое ещё не успело стать её, но уже перестало быть чужим.

Фиби подала ужин без любви, но с совестью. Том говорил мало, зато по делу. Джеб оказался молчаливым парнем с честным лицом и сильными руками. Клара вставляла реплики вовремя и с удовольствием. За столом было неровно, непривычно, без изящества — но живо.

И именно в середине этого живого, неловкого, рабочего ужина во двор въехала лошадь.

Сначала все услышали копыта.

Потом — короткий окрик.

Том поднял голову.

Фиби замерла с половником.

Клара медленно повернулась к окну и так же медленно улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она сладким голосом. — Я же говорила, история пошла.

Элеонора тоже подняла взгляд.

За окном, в густеющих сумерках, у крыльца останавливался всадник.

Высокий.

Прямой в седле.

Тёмный силуэт на фоне сереющего неба.

И даже отсюда, через стекло, она почему-то сразу знала, кто это.

Ледяные глаза.

Проклятая хорошая осанка.

И очень дорогая привычка появляться вовремя.

Элеонора медленно поставила ложку.

— Только не говори ни слова, — сказала она Кларе.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но уже думаешь.

— Я журналистка. Это моя работа.

Во дворе хлопнула дверца калитки. Послышались шаги по гравию. Потом — стук в дверь.

Чёткий.

Спокойный.

Наглый.

Элеонора выпрямилась.

Клара смотрела на неё с таким восторгом, словно рождество, скандал и идеальная статья пришли одновременно.

— Ну, хозяйка, — шепнула она. — Кажется, к тебе первая проблема в хорошем пальто.

Элеонора поправила рукав и поднялась.

— Отлично, — сказала она тихо. — Я как раз хотела вечер с перчинкой.

Глава 8.

Глава 8

Стук повторился.

Не громче.

Но настойчивее.

Чёткий, ровный, уверенный в том, что ему откроют. Так стучат люди, которые не сомневаются в своём праве стоять на чужом пороге.

Элеонора посмотрела на дверь.

Потом на Клару.

Клара сидела с таким выражением лица, будто судьба лично подарила ей горячий пирог, громкий скандал и красивого мужчину в одном флаконе.

— Только попробуй открыть сама, — тихо сказала Элеонора.

— Почему? Вдруг это любовь?

— Тогда тем более нет.

— Какая ты душная для женщины, у которой на крыльце стоит такой экземпляр.

Элеонора даже не удостоила её взглядом. Она уже шла к двери.

Том поднялся следом, но она остановила его коротким жестом.

— Сиди.

— Мэм…

— Том. Если мне понадобится тяжёлая артиллерия, я дам знать.

Фиби фыркнула в половник так выразительно, что это почти сошло за благословение.

Элеонора поправила ворот платья, пригладила волосы и только потом открыла дверь.

На крыльце действительно стоял он.

Тот самый мужчина из конторы Белла.

Высокий. Тёмноволосый. В дорогом тёмном пальто, которое сидело так, будто шили его не просто на богатого человека, а на человека, привыкшего, что всё сидит на нём правильно. Ворот поднят от вечерней сырости. Перчатки в одной руке. В другой — хлыст, больше как часть привычки, чем необходимости. Лицо спокойное. И глаза — те самые, ледяные, светлые, внимательные до неприличия.

За его спиной фыркала лошадь, выпуская в сырой воздух клубы пара.

— Мисс Дэвенпорт, — сказал он.

Голос был ровный, низкий, без спешки. Как будто он не примчался к вечеру на чужую ферму, а просто зашёл уточнить время.