1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 19

Лампа в коридоре горела тускло, когда я вернулся. Дом спал. Я попытался бесшумно подняться по трапу, но скрип ступеней выдал меня. Из полуоткрытой двери гостиной вышел Якоб в домашнем халате, с подсвечником в руке. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на свежей царапине на щеке, на порванном и пропитанном кровью рукаве камзола.

Он ничего не спросил. Только чуть приподнял бровь.

— Элиза ещё не спит, — сказал он тихо. — Она в столовой. У неё есть уксус и бинты. Лучше дать ей посмотреть.

В столовой при свете пары свечей Элиза зашивала скатерть. Увидев меня, она не вскрикнула, не уронила работу. Она отложила её в сторону и жестом указала на стул.

— Садитесь, Бертран.

Её голос был ровным, деловым. В нем не было ни трепета, ни брезгливости. Я послушно сел. Она принесла таз с тёплой водой, кувшин с уксусом и чистую льняную ткань. Придвинула свечу ближе.

— Это что, беккенснейден? — спросила она, аккуратно промокая кровь у края пореза. Её пальцы были удивительно лёгкими и точными.

— Вы знаете об этом? — удивился я, вздрагивая от жжения уксуса.

— Я слышала, но не думала, что придётся когда-нибудь обрабатывать, — она сказала это так же спокойно, как если бы говорила о штопке носка. Её лицо в мягком свете свечей было сосредоточенным, без тени страха или осуждения. Я смотрел на неё — на опущенные длинные ресницы, на плотно сжатые губы. Это была не та робкая девочка с корабля и не невеста, прятавшая взгляд. В её безмятежности была сталь.

— Болит? — спросила она, накладывая на порез пропитанную уксусом полоску льна.

— Терпимо.

— Хорошо. Держите. — Она начала бинтовать руку, ловко орудуя полосками ткани. Её движения были выверенными, без суеты. Она закончила перевязку, собрала окровавленные тряпки.

— Утром посмотрим. Спите спокойно, Бертран.

Я вышел из столовой, ошеломлённый не столько болью, сколько её реакцией. В её тишине была бездна понимания этого жестокого, практичного мира, в котором мы теперь жили.

На следующий день за завтраком Якоб изучал мою перевязанную руку с тем же видом, с каким изучал бухгалтерские книги в конторе.

— Клаас Фредриксен заходил сегодня утром, — сообщил он, отламывая кусок хлеба. — Рассказал. Беккенснейден — глупый обычай. Но обычай, — он отхлебнул кофе.

— Я нарушил их правила, даже не зная об этом, — пробормотал я.

— Правила? — Якоб усмехнулся. — Здесь нет правил в вашем, французском понимании. Нет королевских указов для каждого чиха. Нет дворян, которые решают, кто ты есть по праву крови. Здесь есть другие вещи.

Он отодвинул чашку, его лицо стало серьёзным.

— Ты теперь часть квартала. Это первое. Квартал — это твоя крепость. Твои соседи — твоя стража. Они будут судить тебя по тому, платишь ли ты взносы на содержание мостовых, выходишь ли с багром на тушение пожара, можешь ли постоять за них. Фредриксен — не шевалье, он плотник. Но в квартале его слово — закон, потому что он честен и знает дело.

Он обвёл рукой пространство дома.

— Я — купец. Мой статус — не в титуле. Он в том, что я состою в гильдии св. Николая, что моя подпись на векселе котируется на бирже, что мой дом в этом квартале стоит на крепких сваях и я плачу налоги. И люди вроде Фредриксена знают, что в случае чего я поставлю им хорошее сукно по честной цене, а они проследят, чтобы к моему дому не подобрались воры с портовой свалки. Мы все — шестерёнки. Большие и маленькие. Но если шестерёнка ломается или не держит удар её заменяют.

Он посмотрел на меня оценивающе.

— Ты показал, что держишь удар. По их правилам. Это хорошо. Теперь ты для них не просто странный француз из моего дома. Ты — человек, который может быть полезен. Которого стоит уважать.

Я слушал, и картина мира, который я пытался понять через языки и счета, обрела новые контуры. Это была не пирамида с королём на вершине. Это была сложная сеть, паутина взаимных обязательств и интересов, сплетённая из денег, ремесла, соседства и грубой силы. И я, по воле случая и острого лезвия, только что вплёл в эту паутину свою кровавую нить.

— А Элиза, — начал я осторожно. — Она, кажется, не удивилась.

Якоб впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему, тепло.

— Её дед был хирургом. Она с детства знает, что кровь — это просто жидкость, которую нужно остановить, а шрам — просто отметина, которую нужно принять. Она крепче, чем кажется.

Он встал, закончив завтрак и лекцию.

— В конторе через полчаса. У нас сегодня прибывает судно из Бордо. Будет много счетов на проверку. И, Бертран, — он на мгновение задержался в дверях, — хорошо, что ты справился. Но в следующий раз, если можно, решай вопросы без порчи камзола. Сукно нынче дорогое.

Он ушёл, оставив меня с новой мыслью. Я прошёл обряд посвящения не в один мир, а в два. В жёсткий, вертикальный мир конторы и биржи — через знание языков. И в горизонтальный, паутинообразный мир квартала — через кровь и сталь.

Глава 8. Октябрь 1634. Порт

Наступил октябрь и погода изменилась. Ветер, игравший с облаками, превратился в упругий, влажный поток воздуха с Северного моря. Он гудел в печных трубах, свистел в щелях между зданиями, срывал пожелтевшие листья с деревьев на канале, гнал по брусчатке мусор и охапки влажной соломы. Небо стало низким и подвижным, беспрестанно менявшим свои оттенки от свинца до мышиной шерсти. Почти постоянно шёл дождь — агрессивный, косой, колючий. Брызги из-под тележных колес, хлюпающая грязь в проулках, вечная сырость, въедавшаяся в стены и в кости задавали общий тон.

Теперь мой путь по кварталу был не просто перемещением. Мне кивали. Со мной здоровались коротким «добрый день» или «господин». Взгляды были уже не оценивающими, я был свой, пусть и странный. Мои новые шрамы — тонкая полоска на щеке и несколько на правой руке — были моими верительными грамотами.

И я начал слышать квартал. Не просто шум, а его голос.

Утро началось с дробного, назойливого дождя. Из окна моей комнаты я видел, как соседка, фру Дикстра, коренастая женщина с лицом, похожим на смятый пергамент, выскочила во двор. Её голос, сиплый и пронзительный, разрезал сырое утро:

— Моя курица! Моя лучшая несушка! Ты, адская крыса!

Она трясла кулаком не в небо, а в сторону забора, за которым слышалось испуганное квохтанье. Из-за забора показалась голова соседа Хендрика, приказчика в конторе, торговавшей специями, красная от гнева и утреннего сна.

— Твоя курица? Твоя курица губит мою капусту! Смотри!

Он показал на жалкие, поклёванные кочаны на своей крохотной грядке. Ссора разгоралась мгновенно, как сырые дрова в хорошей печи. К ним из соседних домов начали подтягиваться другие женщины, каждая со своей позицией. Одна указывала, что курица фру Дикстра и впрямь позволяет себе слишком много. Другая парировала, что капуста Хендрика и так была никудышной.

Вечером, после конторы, я зашёл в «Три Селёдки». Здесь теперь мне тоже кивали. Анке, хозяйка, бросила: «Бертран! Пиво?» — и не спрашивая поставила передо мной привычный глиняный кувшин. Я сидел в углу, на стыке тепла от камина и холодного сквозняка от двери, и слушал.

Два человека у стойки спорили так, что брызги летели изо рта вместе со словами. Один — Корнелис-плотник, тот самый, чей сын Ян ходил теперь с аккуратными шрамами. Он был пьян и печален. Второй — Эверт-рыбак, с руками, как весла, и обветренным лицом, пытался что-то ему сказать.

— …трещина длиной с мой указательный палец! Морская вода ест это дерево как масло! Ты продал мне гнилое дерево, проклятая вонючка!

— Гнилое дерево? Это дерево было из лучшего дуба из Арденн! Ты, пьяный козёл, неправильно его уложил! Как ты хочешь сделать хорошую лодку за пару стюверов!

Они тыкали друг другу в грудь пальцами, пахнущими смолой и селёдкой. Анке, не отвлекаясь от работы, рявкнула:

— Корнелис, Эверт. Вы знаете правило. Внутри — слова. Кулаки — снаружи. Но мой пол остаётся чистым. Ещё одно слово — и вы ставите новую бочку пива на всех.