1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 20

Ворчание стихло. Плотник тяжело опустился на скамью. Рыбак хмыкнул и допил своё пиво.

Пиво было дешёвым, горьким и тепловатым. Сидя здесь, в этом шуме, среди этих споров, я чувствовал странное спокойствие. Здесь не надо было быть кем-то. Здесь можно было просто быть самим собой. Слушать. Запоминать. Иногда — вставить короткое «да» или «конечно».

Возвращаясь домой, я наткнулся на того самого Яна. Он стоял под навесом, курил глиняную трубку. Шрамы на его щеках уже затянулись тёмными полосками. Он увидел меня, кивнул без улыбки, но и без вызова. Просто констатация — ты здесь, я здесь.

— Ветрено. Завтра снова дождь, — бросил он хрипло, глядя на затянутое непроглядной темнотой небо.

— Точно, похоже на то, — ответил я, проходя мимо.

Это был наш первый мирный диалог. Самый человечный и самый бессмысленный из всех возможных. И от этого он значил больше, чем все выученные мной коносаменты.

Дома, в прихожей, я отряхивал с плаща октябрьскую влагу. Из гостиной лились ровные, упругие звуки клавесина. Элиза разучивала что-то новое, более сложное. Якоб, должно быть, слушал, сидя в кресле у камина. Там, за дверью, был другой мир — мир французской речи, семейного счастья, финансовых отчётов и музыки.

Утро, как обычно, начиналось с дождя. Идея о том, что Амстердам построен на деньгах, была верной, но неполной. Он был построен на деньгах, выжатых из пота, выцарапанных из трюмов и пропахших тем, что эти трюмы перевозили. Контора на Кейзерсграхт пахла воском, пергаментом и кофе. Порт пах всем остальным.

Виллем, клерк с хищным лицом, стал моим проводником в этот портовый ад. Якоб вызвал нас обоих утром.

— Прибыл флейт «Зехаен» из Сетубала с грузом соли, капитан Мендес. Сорок ластов. Виллем знает процедуру. Бертран, твоя задача — глаза, уши и язык. Капитан говорит на испанском и португальском. Соль должна быть сухой, каменной, не выварочной и без примеси песка. Груз контрабандный, но нам это неважно, главное — качество. Виллем отвечает за договор. Бертран смотрит и учится. Любые расхождения — останавливайте разгрузку. Вопросы?

Вопросов не было. Был пронизывающий ветер, который рвал с нас шляпы, едва мы вышли за порог.

Дорога к порту была погружением в иной социальный бульон. Чем ближе к воде, тем беднее становилась одежда, грубее лица, гуще слой грязи под ногами. Здесь не было уже привычных фасадов, были бесконечные склады-пакгаузы, трактиры с вывесками в виде якорей или перевёрнутых бочек, и повсюду — люди-муравьи. Носильщики, грузчики, матросы, торговцы, менялы, проститутки, нищие. И над всем этим — многоголосый шум. Крики на десятке наречий, скрип блоков, лязг якорных цепей, ржанье лошадей, удары молотов по обручам бочек.

— Не отставай и не лезь под ноги, — бросил Виллем, не оборачиваясь, ловко лавируя между лужами и кучами поклажи. Он был здесь в своей стихии, его хищное лицо оставалось сосредоточенным и спокойным.

— Капитан-испанец, это нормально? Вы же с ними воюете. — поинтересовался я у него на ходу.

— Да, нормально. Капитан как капитан, с ним никто не воюет. Соль — контрабандная, можешь считать, что её у испанцев украли.

«Зехаен» оказался изрядно потрепанным судном, его борта были испещрены старыми смоляными заплатами, а паруса, висевшие на реях, походили на грязные тряпки. У сходни, на скользких от илистых наносов камнях, уже кипела работа. Полдюжины грузчиков в кожаных фартуках и стоптанных башмаках возились с первыми мешками, выкатываемыми из трюма на поддонах по скрипучим скатам.

Виллем не стал искать капитана. Он подошёл к старшему грузчику — здоровенному рыжебородому человеку с огромными кулачищами.

— Привет, Лейп. Сорок ластов соли, восемьсот восемьдесят мешков. Контора ван Дейка. Давайте быстро и чисто, сделайте за сегодня, пока с неба не льёт как из ведра. По обычной таксе плюс drinkgeld за скорость, — сказал Виллем, и его голос звучал не как просьба, а как констатация фактов.

Он сунул рыжебородому в руку холщовый мешочек в котором звенели монеты. Тот высыпал их на ладонь, пересчитал, кивнул, не меняясь в лице, и рявкнул что-то своим людям. Темп работы мгновенно изменился. Это была первая наука. Drinkgeld — «деньги на выпивку». Не взятка, а легальный ускоритель, смазка для механизма портовой логистики. Без этого мешки могли «случайно» упасть в воду, разорваться, или разгрузка растянулась бы на два дня.

Только тогда появился капитан Мендес — смуглый, поджарый испанец в выгоревшем камзоле. Его глаза были уставшими и оценивающими. Он говорил на ломаном голландском, но, услышав от меня испанское приветствие, оживился.

— «¡Gracias a Dios! Alguien con quien puedo hablar…» («Слава Богу! Хоть с кем-то можно поговорить…») — он начал быстрый, насыщенный жаргонизмами рассказ о штормах, о нерадивых поставщиках в Сетубале, о жадности владельцев судна. Я ловил суть, переводя Виллему — капитан жалуется на задержку, но подтверждает — партия единая, из одного месторождения.

— Давайте образец, — коротко сказал Виллем, не вдаваясь в морские байки.

Капитан махнул рукой матросу, и тот принёс небольшой холщовый мешок. Виллем развязал его, не как бухгалтер, а как крестьянин — привычным, уверенным движением. Он засунул руку внутрь и вытащил горсть соли. Это была крупная сероватая каменная соль, куски размером с ноготь. Виллем поднёс горсть к лицу, понюхал. Потом, к моему удивлению, бросил несколько кристаллов в рот и раздавил их зубами, прислушиваясь к хрусту и оценивая вкус на языке.

— Чистая. Без горечи. Песок есть, но в пределах, — вынес он вердикт, выплёвывая остатки. — Пробуй ты.

Я повторил его ритуал, стараясь запомнить ощущения.

— Теперь проверим пару мешков из трюма. Наугад.

Он подошёл к грузчикам, остановил двоих, тащивших огромный мешок, ткнул в него пальцем. Те опустили ношу. Виллем сорвал свинцовую пломбу и проделал ту же процедуру — осмотр и проба. Потом ещё раз, с другим мешком. Это была вторая наука — доверяй, но проверяй. Договор — это бумага. Реальность — это то, что лежит в трюме и может оказаться мокрой солью, смешанной с песком для веса.

Грузчики таскали мешки, словно муравьи, быстро и деловито, раскладывая их по телегам. Виллем и я проверяли пломбы.

— В порядке, первая партия готова — сказал Виллем капитану. Затем грузчикам — Везите на склад.

Мы пошли вслед за телегами. На складе, пропахшем пылью и прошлыми товарами, соль принимал приказчик — ещё одно звено в цепи. Сверка по накладной, проверка печатей. И все по новой.

Процесс перемещения сорока ластов, восьмиста восьмидесяти пятипудовых мешков, с борта на склад был обычной рутинной, затянувшейся на восемь долгих часов на пронизывающем сыром ветру. Мы без перерыва перемещались между причалом и складом, Виллем отмечал в своей восковой табличке количество принятых мешков. От всего этого у меня начала побаливать голова.

Темнело. Это была последняя партия. Виллем с пустыми от холода и усталости глазами пересчитывал мешки, кивал головой приказчику, отмечал в своей табличке. Я глянул на один из мешков. Он был не таким, как остальные — такой же по размеру и цвету, но с другой пломбой. На всех мешках были свинцовые пломбы с изображением герба — замок, море, два корабля, три рыбы. На этом пломба была смазана и герб был другим — щит, два грифона, корона. Я толкнул Виллема в плечо и молча показал пальцем на мешок. Он присмотрелся, затем длинно и непонятно выругался.

— Проверяй остальные пломбы. Все до единой.

Я взял у приказчика кусок мела и начал осматривать пломбы, помечая проверенные мешки. Через какое-то время ко мне присоединился Виллем. Мы работали при свете коптящих масляных ламп. Подмененным оказался только один мешок, в нем был обычный песок.

— Что в таких случаях надо делать? — спросил я Виллема.

Он с тоской в глазах взглянул на меня:

— Поднимать шум. Останавливать разгрузку, вызывать интенданта склада, капитана, надсмотрщика порта, присяжного маклера, составлять акт, заверять у нотариуса. В общем, спать сегодня не придётся. Потом судебное следствие. Соль мы нескоро увидим.