1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 25

Я согласился. Мною двигало странное любопытство. Что я почувствую, ступив на лёд здесь, в этом времени?

Коньки оказались простыми, даже примитивными — толстые кожаные башмаки с низкой подошвой, к которым ремнями были примотаны плоские деревяшки с намертво приклепанными железными заточенными полосами.

Мы вышли на канал у Западной церкви после полудня. Якоб, облаченный в дорогой, но мешковатый тулуп, двигался к спуску с осторожной важностью слона, пробующего незнакомый грунт. Элиза, в теплом тёмно-синем суконном платье и варежках, держалась за его руку, её лицо было сосредоточенным и серьёзным, как перед важным предприятием.

Я сел на краешек деревянного мостка, чтобы надеть коньки. Кожаные ремни, задубевшие на морозе, плохо слушались пальцев. Но когда я затянул последнюю пряжку и встал, ощущение было знакомым, правильным. Я сделал несколько шагов к кромке льда. Лезвия врезались в утоптанный снег с глухим, уверенным хрустом.

Якоб уже выкатился на лёд, широко расставив ноги и балансируя руками, как тюлень ластами. Он издал короткое, довольное «Ха!», когда не упал. Элиза двигалась с предельной осторожностью, вцепившись в его руку. Она скользила, не двигая ногами, полностью доверив свою неустойчивую фигуру мужу.

— Бертран, не зевай! — крикнул Якоб, уже покрасневший от усилий и мороза. — Или боишься?

Я не ответил. Я просто оттолкнулся.

Первое скольжение было коротким, пробным. Лезвие жёстко, почти грубо сцепилось со льдом и отправило тело вперёд. Холодный воздух ударил в лицо. Второй толчок — уже увереннее. Мышцы ног и корпуса включились в знакомую схему. Третий, четвёртый — и я уже катился, легко наклонившись вперёд, руки за спиной для баланса. Это не было катанием в современном смысле. Не было фигурных выкрутасов. Это была езда. Практичное, быстрое, эффективное скольжение, каким оно и было задумано.

Я описал широкую дугу, оставив на зеркале льда чистый, звонкий след, и вернулся к ним, легко затормозив кромками коньков и брызнув веером ледяной крошки.

Якоб и Элиза смотрели на меня молча. На лице Якоба застыло чистейшее изумление, смешанное с комичным недоумением. Элиза просто широко раскрыла глаза. Её губы приоткрылись от удивления.

— Святые угодники — наконец выдохнул Якоб. — Да ты как рыба в воде!

Он засмеялся. Это был не его обычный, короткий, деловой смешок. Это был громкий, искренний хохот, от которого его неустойчивое положение на коньках стало ещё опаснее. Он едва удержал равновесие, схватившись за Элизу, и это рассмешило его ещё больше.

— Откуда?! — спросила Элиза, и в её голосе прозвучало не вопросительное любопытство, а детский, неподдельный восторг. — Ты же с юга! Там нет льда!

Я стоял перед ними, чувствуя лёгкую дрожь в ногах от непривычной нагрузки и странный прилив свободы.

— Странно, но это похоже на фехтование, — нашёлся я, пожимая плечами, стараясь говорить как можно естественнее. — Похожее положение, баланс.

Это была слабая ложь, но в тот момент она не имела значения. Важно было не «откуда», а «как». А то, как я стоял — легко, уверенно, будто лёд был моей родной стихией, — говорило само за себя.

— Фехтование! — передразнил меня Якоб, смеясь. — Ну, раз уж ты такой искусник, покажи, как это делается по-настоящему! Элиза, смотри, может, научимся!

Он отпустил её руку, сделав вид, что сейчас ринется вперёд, но тут же закачался и снова ухватился за неё. Элиза взвизгнула — коротко, по-девичьи, — и тут же засмеялась, прижав варежку ко рту. Её смех был тихим, серебристым, как звон льдинок.

В тот день я не катался. Я стал опорой для Элизы, взяв её за руку и медленно, шаг за шагом, уча её переносить вес и скользить, а не шагать. Я катал Якоба «на буксире», пока он, пыхтя и ругаясь по-голландски самыми что ни на есть некупеческими словами, пытался повторить мою стойку. Мы были троицей, скованными не деловыми обязательствами, а общим смехом, холодным воздухом и неловкостью на скользкой поверхности. Нас обгоняли лихие парни, дразнили дети, виртуозно выписывавшие круги вокруг нас, как ласточки вокруг неповоротливых аистов.

В этом была простота. Якоб ван Дейк, ходячий расчёт, смеялся, спотыкаясь. Элиза, обычно сдержанная, раскраснелась от смеха и мороза, и в её глазах светилась азартная искорка, которой я никогда не видел. А я был просто Бертран, который умеет кататься на коньках.

Когда солнце начало клониться к крышам, окрашивая лёд в розовый и золотой, мы, промёрзшие, уставшие и счастливые, побрели домой. Якоб шёл, положив тяжёлую руку мне на плечо, все ещё покачиваясь от непривычной нагрузки.

— Вот теперь видно, Бертран, что ты настоящий дворянин, — проворчал он беззлобно. — Только у них есть время на такую ерунду. Но, черт возьми, это весело.

Дома нас ждал горячий кофе. Мы пили его, сидя у камина в гостиной, не говоря о делах. Лёд на каналах сделал то, что не смогли бы сделать ни контракты, ни общие тайны — он на несколько часов сделал нас просто людьми.

Кофе был допит, в камине тлели угли. Якоб, отставив чашку, внимательно посмотрел на меня через стол.

— Бертран, ты знаешь что такое коллекция редкостей? — спросил он и в его глазах мелькнула знакомая деловая искорка. — Я хотел бы тебе показать кое-что. Ещё одну пружину, которая приводит в движение мир. Одевайся потеплее, тебе будет интересно.

Мы вышли в сгущающиеся сумерки. Якоб повёл меня по затихшим, скрипучим от мороза улицам в сторону квартала, где жили врачи, аптекари и учёные мужи.

— Иногда людям требуется что-то ещё помимо соли и сукна. Нечто, что обладает ценностью, которую невозможно измерить и взвесить.

— Вы говорите о картинах и чём-то подобном?

— Да, ты уловил мысль правильно, — он бросил на меня внимательный взгляд. — В том числе о картинах.

Мы остановились у узкого дома с множеством маленьких окон, похожих на бойницы. На двери из чёрного дуба не было вывески, лишь скромная латунная табличка: «Д-р Г. ван дер Мер».

Якоб постучал особым, видимо, условным стуком. Нам открыл сам хозяин — сухонький, подвижный старичок в бархатном колпаке и поношенном, но безукоризненно чистом камзоле. Мы коротко поздоровались.

— Геррит, это Бертран, о котором я говорил. У него острый ум, он разбирается в языках и счетах, но его любопытство простирается дальше коносаментов. Ему интересно не только «что», но и «почему». Думаю, твои редкости расскажут ему больше о Голландии, чем десяток торговых сводок.

Доктор ван дер Мер посмотрел на меня через очки в тонкой оправе. Его взгляд был словно у человека, оценивающего новый, неописанный ещё экземпляр.

— Якоб хвалит редко. И обычно за дело, — произнёс он наконец, затем жестом пригласил следовать за собой. Мы поднялись по крутой лестнице в кабинет, занимавший весь верхний этаж. И я замер на пороге.

Вдоль стен стояли шкафы с бесчисленными ящичками, на полках в строгом порядке размещались причудливые раковины, сверкающие друзы минералов, замысловатые кораллы. В витринах замерли в вечном полете бабочки с крыльями невероятных расцветок, жуки, отливавшие металлом и эмалью. Это был не склад, а храм. Храм, посвящённый попытке упорядочить и каталогизировать бесконечное разнообразие Божьего мира.

— Научная коллекция доктора ван дер Мера известна немногим, — сказал Якоб, наблюдая за моей реакцией. — Он собирает её не для продажи. Для познания.

— Вы интересуетесь природными редкостями, молодой человек? Или просто вежливо сопровождаете патрона? — поинтересовался доктор.

— Я интересуюсь всем, что движет людьми, — ответил я честно. — А господин ван Дейк намекнул, что здесь я увижу двигатель иного рода, чем на бирже.

Старик хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин — подобие улыбки.

— Двигатель. Да, это хорошо сказано. Страсть к редкостям — великий двигатель. Следуйте за мной.

Он провёл нас к одной из витрин с насекомыми. Под стеклом на булавках была закреплена огромная бабочка невероятной красоты — бархатисто-чёрные крылья с переливающейся бирюзой в центре.