1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 24

Он улыбнулся, но в улыбке не было веселья.

— Я купил плащ с серебряными застёжками. Глупо. Купил место в ложе в театре, водил туда девушку, дочь портного, которая смотрела на меня, как на принца. Устроил пир для приятелей в лучшем кабачке у гавани, где все кричали «за Мартеля!» и пили за мой счёт. Два дня я был королём Ла-Рошели. А на третий я проснулся в съёмной конуре без гроша, с жестокой головной болью и в том самом плаще, на котором обнаружил пятно от вина. Девушка смотрела на меня уже не как на принца. Торговец из Нанта, узнав, лишь покачал головой и больше никогда не давал серьёзных поручений.

Он помолчал, давая мне представить эту картину — блеск и нищета, разделённые тремя днями.

— Я не просто потратил деньги, Бертран. Я показал себя молодым глупцом. Потратил доверие. И потом восстанавливал его восемь лет. Восемь лет мелких сделок, честного слова, выполненного даже в убыток себе, чтобы про меня снова начали говорить: «Мартель? Да, с ним можно иметь дело». Я сжёг свою репутацию в молодости как солому. И мне пришлось строить её заново, складывать по камешку. Это больно и долго.

Он посмотрел на меня прямо.

— Я говорю это не для того, чтобы отговорить тебя купить себе что-то хорошее. Новая рубашка, добротные башмаки, которые не промокают. Это тоже инвестиция в лицо, которое ты показываешь миру. Но запомни разницу между инвестицией и транжирством. Первое работает на твоё будущее. Второе пожирает его. И тот, кто однажды позволил себе пожить королём три дня, рискует навсегда остаться придворным шутом.

Он допил пиво и встал.

— Якоб дал тебе совет хозяина. Я даю тебе совет отца, который однажды наступил на эти грабли. Спрячь основную сумму. Возьми оттуда одну монету. Всего одну. И иди потрать её сегодня. На что угодно. На самую дорогую выпивку, на самый красивый моток ленты для какой-нибудь служанки, на что душа пожелает. А завтра проснись и почувствуй разницу между этой монетой и той тишиной, что останется после неё. Это и будет твой первый настоящий урок бухгалтерии.

Он ушёл, оставив меня наедине с шумом трактира и тяжёлым кошельком. Я заказал ещё одно пиво. Самый дорогой сорт, что был. Заплатил не из кошелька, а из мелких монет в кармане. И лишь потом, украдкой, развязал шнурок подкладки, вытащил один-единственный сверкающий рейксдальдер, два с половиной гульдена чистым серебром. Положил его на стол. Смотрел на него, пока на пиве не осела пена.

Он лежал, как остров. Цена трёх дней молодости Пьера Мартеля. Цена репутации. Цена моего места в этом мире.

Я подозвал Анке.

— Что можно купить на один рейксдальдер, чтобы запомнилось надолго?

Она подняла бровь.

— На один рейксдальдер? Пару бочонков лучшего пива для всего зала! Или, — её глаза хитро блеснули, — одну бутыль настоящего, выдержанного геневера. Из-под прилавка. Хватит, чтобы согреть душу на всю зиму.

— Геневер, — сказал я. — Но не целую бутыль. Две стопки. Одну мне, другую — Пьеру Мартелю, когда он появится здесь. А на сдачу — лучшего пива для всех.

Когда я вышел на холодную ночную улицу, язык обжигало тепло крепкого можжевелового шнапса. Тяжёлый кошелёк под подкладкой молчал. Но урок я усвоил. Репутация — это единственное, что есть у меня за душой.

Глава 10. Декабрь 1634. Коллекция редкостей

Три дня подряд с севера дул жестокий порывистый ветер, выбивая из облаков колкую снежную крупу, а потом наступила ясная тишина и мороз, сковавший каналы. Амстердам, город, живущей на воде, замер.

Сменился привычный звуковой фон. Грохот телег по брусчатке, плеск вёсел и воды исчезли. Вместо них теперь был скрип и шуршание тяжёлых саней. Хруст снега под ногами прохожих и лошадей. Шелест стальных коньков по льду. Повсюду звучал детский смех, эхом отражавшийся от замёрзших фасадов. И звон. Звон колокольчиков на дугах саней, звон монет в руках. В медных жаровнях многочисленных торговцев потрескивали поленья.

Город встал на паузу. Деловая жизнь словно бы сжалась, ушла в тёплые конторы и таверны. Я шёл по набережной Принсенграхт. Дыхание вылетало изо рта облачками пара. Я шёл не по делу, а просто так — размять ноги, посмотреть на этот новый для меня Амстердам.

На канале, прямо напротив чопорного дома, разворачивалась картина, невозможная ещё неделю назад. Семья бюргеров — отец, мать в тёплой накидке, две девочки в одинаковых алых шапочках — каталась на коньках. Отец, солидный бюргер в меховой шапке, неуклюже и упрямо вёл за руку маленькую дочь, закутанную в шубку. Старшая уже нарезала дуги, и её смех звенел в морозном воздухе ярче любого церковного звона. Эта картина — снег и лёд, превращение улицы в каток, всеобщее веселье — напомнила мне смутно что-то, я не мог понять что.

На мосту развернулась уличная торговля. С жаровни, топившейся раскалёнными углями, валил дымок, пахнущий жжёным сахаром и пряностями. Продавали горячее вино со специями, здесь его называли — епископское. Торговец, краснолицый от жара, мороза, и своего собственного товара, разливал его из медного котла в глиняные кружки. Рядом на сковороде жарились, потрескивая, каштаны. Я купил кружку. Горячая сладость со вкусом гвоздики, корицы и апельсиновой корки обожгла губы, потом разлилась по телу тёплой волной, согревая изнутри. Я стоял на мосту, пил вино и смотрел на лёд.

Лёд был общим пространством. Служанка перебегала по нему с тяжёлой корзиной белья, решив срезать путь. Рядом с ней катилась на изящных коньках молодая дама ведомая под руку кавалером. Хозяева выносили прямо на лёд ковры, развешивали их на специальных вешалках и начинали выбивать тяжёлыми колотушками. Глухие, ритмичные удары поднимали облака пыли. Это был сезон большой чистки.

Я почувствовал смутно знакомый, тихий ритм. Ритм повседневной неторопливой жизни. Скрип полозьев, крики торговцев, смех детей, мерные удары колотушек по коврам — все это сливалось в странную, умиротворяющую мелодию, которая продолжается вопреки морозу, войнам и смене эпох.

Допив свою кружку, я ощутил приятную теплоту в желудке и пошёл дальше. Мои шаги теперь были не такими быстрыми. Впереди, возле церкви, образовался стихийный каток. Там кружились пары, лихо проносились молодые парни, демонстрируя удаль, а у края тщетно пытались встать на коньки служанки, поднимая визг и хохот.

Возвращаясь в контору, я купил у уличного торговца пару жареных каштанов. Они грели ладонь. Очистил один и положил в рот. Сладковатая, мучнистая мякоть, вкус зимы, простой и насыщенный.

В конторе царила непривычная полудрёма. Виллем куда-то сбежал, вероятно, на каток. Корнелис, зарывшись в книги, лишь буркнул что-то неразборчивое. Даже здесь, в святая святых деловой активности, ледовая пауза вносила свои коррективы. Я сел за свой стол, но не стал сразу браться за бумаги. Я смотрел в огромное окно, на которое изнутри нарастал причудливый морозный узор. Сквозь него был виден залитый солнцем канал, фигурки катающихся, дымок от жаровен. Потом достал из кармана второй каштан, покатал его в ладони.

Я отвернулся от окна, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Развязал шнурок на папке с письмами из Гданьска. Работа ждала. Лёд растает, каналы снова наполнятся водой и суетой, порт загрохочет. Но сейчас, в эту хрустальную, скрипучую паузу, я знал одну простую вещь — здесь, в принципе, тоже можно жить.

На следующее утро, за завтраком, Якоб кивнул в сторону окна. За покрытым морозным узором стеклом искрился под низким солнцем лёд.

— Сегодня после обеда контора закрывается. Бесполезное дело — сидеть и смотреть, как другие катаются. Элиза хочет попробовать. Мне тоже нужно размять спину после этих счётных книг. Присоединишься, Бертран? Думаю, у тебя найдётся пара часов для безделья.

В его тоне не было приказа. Было редкое, почти заговорщическое предложение. Элиза, наливая кофе, тихо добавила:

— Марта говорит, у неё в сундуке завалялись старые коньки покойного брата. Они, может, и грубые, но лезвия целы. На вашу ногу подойдут.