1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 29

— Эта игра заключена в систему, следовательно, она предсказуема, — произнёс я, стараясь говорить максимально просто и прямо. — Меня интересуют такие системы. Торговля сукном — система. Крашение тканей — система. Селекция цветов, как я понимаю, — тоже система. Всё это подчиняется своим правилам, срокам, учёту.

Мартен ван де Схельте, казалось, немного оттаял. Он любил правила и учёт.

— Система, да. Но система, построенная на чуде. На том, что один цветок из десяти тысяч родится не таким, как все. Можно ли делать ставки на чудо, месье де Монферра? Это вопрос для купца, или всё таки для философа?

— Для купца, который понимает, что другие готовы за это платить, — ответил я. — А если так, то это уже не чудо. Это рынок.

Мартен ван де Схельте тихо рассмеялся, обращаясь к своим растениям:

— Вы слышите? Человек говорит не о цветах, а о спросе. Возможно, нам стоит иногда слушать таких людей.

Его взгляд, скользнувший по мне, изменился. В его глазах мелькнула искорка того самого расчёта, который я видел у Якоба, когда тот говорил о будущих поставках леса.

На прощание ван де Схельте вручил мне небольшую, ничем не примечательную на вид луковицу, завёрнутую в бумагу.

— Простой «Герцог ван Толь», дешёвый. Это не для продажи, а для посадки, если будет где. Чтобы вы помнили, что любая сложная система начинается с простой вещи, закопанной в землю. И с терпения. Я, месье де Монферра, не торговец, я цветовод. Мои цветы одни из лучших, они зарегистрированы в гильдии цветоводов и описаны в каталогах. Сорта — «Адмирал Лифкенс», «Блайенбургер». Цены соответствующие — от тысячи гульденов за луковицу, их устанавливаю не я, а гильдия. На все есть сертификаты с печатями. И ещё, я не продаю будущий урожай, только то, что есть у меня в наличии, несколько десятков луковиц. В общем, если соберётесь с духом и решите попробовать себя в торговле цветами — всегда в вашем распоряжении.

Я поблагодарил его, попрощался и вышел на холод. Луковица лежала за пазухой, странный и живой трофей.

Я катил обратно в Амстердам на следующий день, с отчётом о красильщиках в ранце и луковицей тюльпана за пазухой. Я знал, что меньше чем через год Харлем станет эпицентром той самой «торговли ветром», о которой Якоб говорил с таким презрением, но механизмы которой я уже видел раньше — контракты на будущий урожай цветов и их перепродажа. В мастерских красильщиков царил порядок и проверяемое качество. В оранжерее ван де Схельте я уловил нотки будущего безумия. Когда придёт время, у меня уже будет знакомая дверь, в которую можно постучать.

Лёд под коньками звенел, будто предупреждая. Но я уже смотрел не под ноги, а на горизонт, где клубились тучи будущих бурь.

Глава 12. Март 1635. Информатор

Март в Амстердаме не был похож на весну. Это была затянувшаяся, промозглая агония зимы. Лёд в каналах потемнел, стал пористым и предательским, испещренным проталинами воды. С неба падала то мелкая, колючая крупа, то знаменитый ледяной дождь. Улицы, стены домов и деревья покрывались тонкой прозрачной коркой. Воздух в комнатах, даже у печей, был сырым и тяжёлым.

Отчёт о харлемских красильщиках лёг на стол Якоба и был принят с одобрением. Я опять втянулся в рутину обычных дел в конторе. Но мысль моя была уже там, где лежала завёрнутая в вощёную бумагу луковица «Герцога ван Толя».

Я знал, что существовали два вида торговли тюльпанами. Одна, настоящая, происходила на рынке цветов у Монтелбансторен. Там почтенные цветоводы продавали луковицы редких сортов тем, кто был способен выложить огромные деньги ради того, чтобы их клумба выглядела лучше чем у английского короля. Эта торговля охватывала маленький круг безумных коллекционеров и была практически незаметна извне. Другая жила по вечерам в душном, прокуренном тепле трактиров и цветочных коллегий. О ней говорили, шептались, с усмешкой или с горящими глазами, уже многие в городе.

Коллегия — это было важное слово в Голландии. Клубы по интересам, братства торговцев, художников, продавцов книг, парикмахеров, пекарей, кого угодно. А в последнее время коллегиями, то ли в шутку, то ли в серьёз стали называть стихийно возникающие сообщества, собирающиеся не для обсуждения красоты цветов, а для торговли этим новым для многих товаром. Там торговали не цветами и не луковицами. Товаром было право на луковицу, которая будет выкопана в июне. Право на луковицу, которая может родиться от материнской и даст правильный рисунок цветка. Право на перепродажу права. Это была торговля обещаниями, контрактами, расписками. Меня интересовал вот этот безумный рынок. И, естественно, там где были контракты, были и нотариусы.

Это были не те солидные господа, заверяющие контракты при мэрии, суде, бирже или в порту. Здесь всё было несколько иначе. Нотариусы, особенно молодые и голодные, сами приходили в таверны. За небольшую плату или даже кружку пива они скрепляли сделку печатью, составляли договор купли-продажи будущих луковиц, или договор перепродажи другого договора, что происходило намного чаще. Но до чистовика договора был его черновик. Протокол. Записи, которые вёл помощник нотариуса — клерк или ученик. Туда, в эти черновые книги, вносилось все — имена покупателя и продавца, суть сделки, условия. И самое главное — туда вносились цены. На каждую сделку, на каждый сорт тюльпанов. Доступ к этим протоколам был ключом к пониманию динамики этой странной торговли.

Я решил получить этот ключ и стал наблюдать.

Первый вечер наблюдения прошёл в таверне «Зелёный Дракон» у Ньивебрюгстега. Воздух был густым от пара, поднимающегося с мокрых плащей, от запаха дешёвого табака и горького пива. Свет сальных свечей дрожал в дымной завесе, выхватывая из полумрака лица — румяные, одутловатые, алчные.

Я занял столик в углу, заказал кружку пива и стал смотреть. Сделки рождались прямо за столами. Не было ни прилавков, ни аукциониста. Люди подходили друг к другу, обменивались тихими, быстрыми фразами.

— «Гауда», три штуки, после сбора, десять гульденов за штуку.

— Половина процента от клубня «Вице-короля». Даю задаток серебром.

— Нет, только расписка, только у нотариуса Ван Хове, он вон там, у камина.

У камина действительно сидел невзрачный мужчина в тёмном камзоле, с остро отточенным пером и чернильницей на столе перед ним. Рядом, на табурете, юноша лет шестнадцати, с бледным, усталым лицом, лихорадочно что-то писал в толстой, переплетённой в пергамент книге. Это и были протоколы. К ним подходили, диктовали условия. Юноша записывал, кивал. Нотариус потом переписывал начисто, ставил печать и подпись.

Я наблюдал за помощником. Он был ключевым звеном. Его перо фиксировало пульс этой лихорадки.

В следующие вечера я сменил ещё несколько мест. В коллегии безумия, так в народе уже начинали называть эти сборища, на Аудебрайстрат атмосфера была иной. Здесь собирались состоятельные купцы, врачи, адвокаты. Пили не пиво, а рейнвейн. Разговоры велись тише, но суммы назывались такие, что у меня замирало сердце — сотни гульденов за часть луковицы сорта «Семпер Августус». И нотариус здесь был важнее — в бархатном камзоле, с золотой цепью гильдии. Его помощник вёл записи с невозмутимым видом бухгалтера, считающего золотые слитки.

Я понял закономерность. Помощники были разными — молодые и голодные, старые и циничные. Но их объединяло одно — они были невидимы. Их не замечали, как не замечают мебель. Они были частью обстановки таверны. И именно в этой невидимости была их уязвимость и моя возможность.

Я выбрал троих, работавших в разных «горячих» тавернах.

Первым был Герард, помощник пожилого нотариуса в забегаловке «Три льняных цветка» на Калверстрат. Аккуратный и тихий. Я проследил за ним после работы. Он шёл не спеша, зашёл в бакалейную лавку, купил селёдку и хлеб, потом свернул в узкий переулок у Аудезейдс. Дом, в котором он жил, был скромным, но опрятным. Из окна первого этажа доносились детский смех и женский голос. На порог вышла беременная жена в чепце, взяла у него свёрток. Он улыбнулся — усталой, тёплой улыбкой. Это был человек с корнями, с обязательствами, с маленьким, но защищённым миром. Ломать такую жизнь ради моих целей было бы и жестоко, и опасно. Он слишком много терял. Его страх перевесил бы любую жадность. Его я вычеркнул.