1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 44

Пора.

Я отполз от яблони глубже в темноту, к тому месту, где по описанию мадам Арманьяк, высокая кирпичная стена соседствовала с чугунной решёткой. Так и было. Кирпич был старый, с выбоинами и трещинами. Через минуту я был наверху, замирая на мгновение, чтобы осмотреться. Ни тревоги, ни окриков. Я спрыгнул в мягкую, мокрую землю яблоневого сада.

Отсюда дом казался ближе. Чёрный прямоугольник с тёплыми глазами-окнами. Я двинулся от дерева к дереву, от тени к тени. Моё тело работало само, без команды, выбирая маршрут, замирая в такт порывам ветра, маскируя шорох плаща под шум листвы. Двадцать метров открытого пространства у задней стены я преодолел рывком после того как патрульный завершил очередной круг и скрылся за углом.

Я прижался к холодному, мокрому кирпичу. Здесь, в неглубокой нише, была дверь. Небольшая, дубовая, обитая полосами кованого железа. Я вытащил ключи. Первый не подошёл. Второй вошёл в скважину с тихим, масляным щелчком. Я повернул его, прислушиваясь. Механизм сдался почти беззвучно.

Войдя внутрь, я снял сапоги, скинул пропитанный водой плащ. Медленно, плавно вытащил меч из ножен. Лезвие не издало ни звука. Перевязь с ножнами легла на пол, кинжал остался висеть на поясе. Холодное дерево ступеней обожгло босые ноги. Я шагнул в абсолютную темноту, пропитанную запахами старого камня, пыли и сухого дерева. За мной тихо щёлкнул замок.

Внутри было тесно. Узкий коридорчик без единой двери. Прямо передо мной — крутая, почти вертикальная деревянная лестница, ведущая наверх. Света не было. Я положил руку на стену и начал подниматься, ступая не на середину ступеней, где они могли скрипнуть, а по самым краям, у стены, где крепление было надёжнее. Каждый шаг был отдельным решением. Дыхание я замедлил до почти неощутимого.

Наверху была ещё одна дверь. Из-за неё доносились голоса. Де Клермон и Лефранк. Обсуждали кого-то — торговца из Данцига, его долги, его уязвимости. Деловые, спокойные, уверенные в своей безопасности голоса хищников, планирующих очередной захват.

Я выдохнул, выпустив из лёгких всё. Всю суету, все мысли. Осталась холодная пустота, наполненная только целью.

Первый ключ в связке был от этой двери. Я вставил его, чувствуя пальцами каждую насечку. Повернул. Медленно, плавно, бесшумно, растянув это движение на бесконечные несколько секунд. Теперь дверь была открыта.

Я толкнул её и вошёл.

Комната. Кабинет или будуар. Книжные шкафы, тяжёлый стол, два кожаных кресла у камина, где горели поленья. Де Клермон сидел почти лицом ко мне, повернув голову. Лефранк стоял вдали, у стола. Его глаза, встретившиеся с моими, расширились не от страха, а от чистой, животной ярости и мгновенного понимания.

Я сделал один длинный, стремительный выпад. Всё тело стало остриём меча. Лезвие вошло в горло де Клермона. Он издал хлюпающий, булькающий звук и попытался встать. Я со всей силы ударил его ногой в живот, выдернув клинок. Он упал в кресло как тряпичная кукла, сложившись пополам. На пол хлынула чёрная в сумерках кровь.

Лефранк уже двигался. Его рука метнулась к элегантной рапире, висевшей на стуле. Он выхватил её, срывая ножны, и принял стойку. Его лицо было искажено не страхом, а холодной, профессиональной ненавистью. Никаких вопросов, никаких слов. Только смерть. Все происходило в полной, абсолютной тишине. Откуда-то снаружи донёсся невнятный вопрос охранника и хриплый смешок в ответ.

Лефранк атаковал первым. Молниеносный, точный укол. Французская школа — изящно, смертоносно, рассчитано на дуэль. Я не отступал. Я ринулся внутрь его атаки, под лезвие, как учили когда-то давно не то в Лимузене, не то на другой стороне времени. Итальянская школа. Поймать противника на его движении, выиграть темп, вместить в одно действие защиту и атаку.

Мой меч со звоном принял на себя удар его рапиры, парируя, а лезвие, словно змея скользнуло вдоль его руки, распоров рукав его рубашки и окрасив белоснежную ткань алым. Он дрогнул, отшатнулся. Его рапира описала дугу, пытаясь рассечь мне лицо. Я пригнулся, почувствовав, как сталь прошелестела в сантиметре от уха, мой клинок снова принял и слегка перенаправил его удар, я резко сместился вперёд и всадил острие ему под углом сверху вниз, на пять сантиметров ниже ключицы, прямо в сердце.

Он замер. Выпустил рапиру. Она звякнула о пол. Его глаза, полные невероятного изумления, смотрели на меня. Он прошептал что-то, возможно, проклятие. Затем словно осёкся, и его тело тяжело рухнуло на ковёр.

Тишина. Только треск поленьев в камине и моё собственное дыхание. Запах крови, едкий и медный, заполнил комнату. Лефранк лежал в неестественной позе, остекленевшие глаза смотрели в потолок с выражением глупого удивления. Де Клермон свернулся калачиком у моих ног. Всё было кончено. Меньше минуты. Тихий ад в изящном будуаре.

Я вспомнил про монету. Вытащил её из кармана. Португальский реал, чужой, экзотический. Бросил её на пол, между двумя телами. Пусть ломают голову.

Я подошёл к двери, прислушался. В доме царила тишина. Заперев за собой дверь, я спустился по лестнице. Накинул ножны, набросил плащ на плечи, обулся. Щёлкнул замком и вышел в холодные, дождливые объятия ночи. Обратный путь был лишь механическим перемещением в пространстве.

Я шёл по дамбе, и дождь барабанил по ткани плаща. Внутри меня была пустота. Тишина после грома. Я не чувствовал триумфа. Не чувствовал ужаса. Я чувствовал лишь ледяную, абсолютную завершённость. Змею обезглавили. Цена была уплачена.

Когда я добрался до города, Амстелпорт уже был закрыт на ночь. Я нашёл лазейку в старом, полуразрушенном участке стены у мельницы, известном тем, кто не хотел платить за вход после заката. Я вернулся в спящий, напуганный чумой Амстердам тем же призраком, каким и вышел.

Тело требовало отдыха. Разум молчал. Было только одно знание — игра изменилась навсегда. И я сделал в ней ход, который невозможно было отыграть назад.

Глава 18. 7 июля 1635. Отражение в стоячей воде

Сон, в который я провалился, вернувшись на склад, был не отдыхом, а забытьём. В нём не было ни снов, ни памяти, ни чувства времени. Тело, измождённое до предела, отключилось, как потухший фонарь. Я проснулся лишь через сутки, утром, когда косой луч июльского солнца, пробившись сквозь щель в ставне, упал мне прямо на веки. Я медленно поднялся, с ощущением, будто мои кости наполнились тяжёлым, холодным свинцом. Каждый мускул ныл, словно после долгой лихорадки. Это была не болезнь. Это была расплата за ту запредельную собранность, что владела мной той ночью.

В углу каморки сторожа стоял кувшин с водой и оловянный таз. Вода была из канала, прохладная, с лёгким запахом тины. Я разделся до пояса. Холод раннего утра заставил кожу покрыться пупырышками. Я наклонился, зачерпнул пригоршню воды, вылил её на голову, на шею, на плечи. Взял кусок грубого серого мыла, пахнущего золой и жиром, и начал методично, с ожесточённым упорством, тереть ладони, предплечья, шею. Мылил и смывал, смывал и мылил снова. Кожа покраснела, загорелась, но ощущение не проходило. Ощущение липкой, невидимой плёнки, которая впиталась в поры. Это была не грязь. Это была память о тёплой, чёрной в сумерках крови, о медном запахе, въевшемся тогда в ноздри.

Я вылил воду, налил свежей. И снова умылся. И ещё раз. Я замер, склонившись над тазом, задержав руки на его прохладных оловянных краях. Моё дыхание успокоилось. И тогда я посмотрел в воду. На её чуть колеблющейся поверхности плавало отражение. Лицо. Бледное, с резче обычного проступившими скулами, с синевой под глазами. Влажные волосы, падающие на лоб. Глаза. Именно они заставили меня замереть. Я ждал, что увижу в них что-то новое. Чужое. Печать убийцы, клеймо каина, отсвет адского пламени из-под черепа. Но нет. Глаза смотрели на меня с холодным, усталым, почти скучающим любопытством. Те же самые глаза, лишь глубже ушедшие в свои тени, чуть более отстранённые. Тот же Бертран де Монферра из Лимузена. Тот же человек, который торговал солью и кружевом. Просто более чёткий. Как только что отчеканенная монета. Грани те же, но рельеф глубже.