1635. Гайд по выживанию (СИ) - Савельев Ник - Страница 45

Я вытер лицо грубым холщовым полотенцем. Трение кожи об ткань было ясным, реальным, почти успокаивающим. Оделся, натянул сапоги. Меч завернул в кусок мешковины.

Когда я вышел на набережную Ахтербургвала, солнце уже разогнало ночную сырость. Воздух был свеж, пах водой, смолой и — по прежнему — дымом полыни. Несмотря на чуму, город жил. Крики торговцев с барж, гружённых торфом и дровами. Скрип блоков, поднимающих тюки. Гул голосов на десятке наречий. Звон колокола Валлонской церкви, отбивающий час.

Но со мной происходило нечто странное. Все эти звуки доносились до меня словно сквозь преграду. Как будто между мной и миром опустилась незримая упругая плёнка из самого воздуха. Я слышал звуки ясно, но они не рождали внутри ни отклика, ни раздражения. Они были похожи на шум за стеной, принадлежащий другой реальности. Я смотрел на лицо грузчика, красное от натуги, на смеющуюся служанку с корзиной, на важного бюргера, вышагивающего шаги по мостовой. Я видел их движения, морщины, блеск их глаз. Но между нами зияла пропасть, непреодолимая, как стекло аквариума. Их заботило подорожавшее масло, сплетни о соседе, перспектива заработка. Они боялись чумы, долгов, смерти. Их мир был построен на этих простых страхах и желаниях. Мой мир теперь состоял из тишины в кабинете мадам Арманьяк, из веса ключа в темноте, из хрустального, почти звенящего звука, с которым сталь входит в плоть. Из ледяной завершённости в душе после того, как всё кончено.

Войдя с шумной, пропахшей полынью улицы в лавку мадам Арманьяк, я почувствовал, как меня обволакивает знакомая, неподвижная тишина. Она была другой, не похожей на уличный гам. Она была густой, осязаемой, как бархат на стеллажах.

Мадам Арманьяк не было за прилавком. Я услышал лёгкий шорох со стороны маленькой конторки в глубине зала. Она сидела за высоким бюро из тёмного дерева, в очках с круглыми стёклами, которые я видел впервые. В руке у неё было гусиное перо. Она что-то выводила в большой, кожаной книге. Луч света из окна падал на её чепец и седые пряди волос, выбившиеся из-под него, делая их серебряными.

— Садитесь, месье де Монферра, — сказала она, не поднимая головы. — Дайте мне закончить эту строчку. Цифры не любят, когда их бросают на полпути.

Я снял плащ, повесил его на крюк у двери, и сел на простой дубовый стул напротив. Я смотрел, как её рука, узловатая от прожитых лет, но удивительно твёрдая, выводила аккуратные колонки цифр. Скрежет пера по бумаге был единственным звуком.

Она поставила точку, отложила перо, сняла очки и подняла на меня взгляд. Её глаза, лишённые теперь увеличительных стёкол, казались меньше, острее, проницательнее.

— Ну, — сказала она просто. — Вы живы. Это уже хорошо.

— Выходит так, — ответил я. В горле было сухо.

— Вы выглядите как человек, который прошёл двадцать миль по грязи и не спал двое суток. Не откажетесь от вина?

Она, не дожидаясь ответа, повернулась, взяла с полки за своей спиной низкий графинчик с тёмно-рубиновой жидкостью и два небольших кубка. Налила. Протянула один мне. Я взял. Кубок был холодным и невероятно лёгким — венецианское стекло. Вино оказалось неожиданно крепким, сладковатым и обжигающим — малага, или что-то вроде того. Оно согрело и утолило ту самую сухость.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Теперь вы можете говорить, не хрипя. Итак, новости. Их нашли позавчера ночью. Вашу монету тоже.

Она отпила из своего кубка крошечным глотком и поставила его на бюро с тихим, точным стуком.

— Официальная версия, которая уже гуляет по кофейням и будет отправлена в Париж в донесении — убийство, совершённое неустановленными лицами, связанными с некими ростовщиками, с которыми у покойного де Клермона были финансовые разногласия. Неофициальная версия — это дело рук сефардов. Найденная португальская монета — явный намёк. Дело неприятное, но внутреннее.

— И власти в это верят? — спросил я. Вино согревало изнутри, снимая напряжение с мышц.

Мадам Арманьяк слегка пожала одним плечом.

— Вера здесь ни при чём. Им это выгодно. Сефарды платят огромные налоги. Они кредитуют половину Ост-Индийской компании. Два французских проходимца, пусть даже со связями в Париже, против финансовой стабильности города? — она сделала паузу, дав мне понять абсурдность такого выбора. — Расследование будет вялым. Через неделю о нём забудут. Война с Испанией, чума на пороге. У властей есть дела поважнее, чем разбираться в ссорах иностранцев с их кредиторами.

Она говорила спокойно, с лёгкой усталостью человека, объясняющего очевидные законы физики.

— Так что да, месье де Монферра. Ваша… операция прошла успешно. Следы ведут в удобном для всех направлении. Прямой угрозы для вас нет.

Я выдохнул. Не с облегчением, а скорее как после долгой задержки дыхания под водой. Я повертел в пальцах хрупкий кубок.

— Значит, мой долг уплачен? Наши счёты чисты?

Она посмотрела на меня долгим, неподвижным взглядом. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово, ответила:

— Долг? Нет. В странной бухгалтерии нашего мира вы оказали мне услугу. Значительную. Теперь, по логике вещей, это я вам должна. Но, — её голос стал тише, — давайте не будем называть это долгом. Долг — это когда берут десять гульденов и должны вернуть одиннадцать. Это жёстко, меркантильно и слишком хрупко.

Она обвела рукой пространство лавки — полки с товаром, счёты, тишину.

— У нас с вами теперь не долг. У нас — обязательство. Взаимное. Вы сделали то, что было необходимо для нашего общего спокойствия. Я предоставила информацию и инструменты. Теперь я знаю, что на вас можно положиться в делах, требующих решимости и тишины. А вы знаете, что у вас есть доступ к каналам информации и влияния, которые не купишь на бирже. Это не записано на бумаге. Это просто есть.

Я слушал, и её слова падали на подготовленную почву. Это не было прощением или благодарностью. Это был холодный, трезвый расчёт. Мы стали партнёрами в более тёмном и более реальном смысле, чем это было с Якобом.

— Я понимаю, — сказал я наконец.

— Я в этом не сомневалась, — она допила своё вино. — А теперь забудьте об этом инциденте. Вы молодой человек с головой на плечах и, как я вижу, с капиталом. У вас есть деловой партнёр, который ценит ваши таланты, даже те, о которых предпочитает не спрашивать. Жизнь продолжается. Угроза устранена. Ваш склад полон зерна, цена на которое растёт с каждым новым боем чумного колокола. У вас есть работа. Делайте её.

Она встала, взяв графин и пустой кубок, как бы давая понять, что разговор окончен.

— И купите себе новую рубашку, — добавила она, возвращая графин на полку. — Та, что на вас, выглядит так, будто вы в ней спали в канаве. Деловому человеку положено выглядеть соответственно. Это тоже часть обязательств.

Я посмотрел на смятую ткань на своей груди. Она была права. Я поставил кубок на край её бюро, поднялся.

— Благодарю вас, мадам. За вино. И за ясность.

— Всего доброго, месье де Монферра, — она уже снова надевала очки и тянулась к книге. — И не забудьте про рубашку.

Я вышел на улицу, и шум города снова обрушился на меня. Но теперь он не казался таким чужим. Он был просто шумом. Фоном. В руке я ещё чувствовал холод и лёгкость стеклянного кубка. В голове — твёрдую, как гранит, простоту только что установленных правил.

Обязательство, не долг. Работа, не расплата. Это было приемлемо.

Я повернул в сторону рынка. Нужно было купить рубашку. А потом — составить отчёт по зерну для Якоба. Жизнь, как сказала мадам Арманьяк, продолжалась. И теперь у меня было своё, чётко очерченное место в её течении.

Контора встретила меня знакомым запахом — пыль, воск, старое дерево и слабый, едва уловимый аромат табака от трубок прошлых посетителей. Было тихо. Виллема за его конторкой не было — вероятно, на бирже. Якоб сидел за своим большим столом, но не склонившись над счетами, а откинувшись в кресле. Перед ним стояли две глиняные кружки с тёмным, почти чёрным пивом. Пена оседала медленными, ленивыми кругами.