Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Новак Кейтлин Эмилия - Страница 4

Моя влюбленность, как я тогда считал, оказалась недолгой. Сейчас я понимаю: это была не любовь, а страсть. Юношеская, горячая, мимолетная. Огонь был яркий, но быстро погас, оставив легкий след, как ожог на коже.

Год в Эдинбурге пролетел словно утренний сон – красочный, беспорядочный и стремительно ускользающий с первыми лучами солнца. Подходило время нового сезона балов, и я ждал его с нетерпением. Но Генри, мой неизменный спутник, однажды сказал, что Эдинбург наскучил ему. Он хотел вернуться в Лондон – в столицу, где, по его словам, жизнь била ключом – была шумнее, ярче, изощреннее. И он с таким восхищением описывал лондонский колорит, клубы, театры, уличные сцены, приемы, что я, не раздумывая, заявил: я еду с ним.

Я написал письмо родителям в Касл Рэйвон, уладил финансовые вопросы, завершил обучение и отправился в Лондон – покорять новое общество. И там, в городе дыма и огней, я прожил целых пять лет в непрекращающемся вихре, где смешивались светская жизнь, вино, женщины, искусство, философия, азарт, пустота и утонченный цинизм.

Мне было двадцать четыре, когда я вернулся домой. Я уезжал из Касл Рэйвон мальчишкой – восторженным, горячим, жадным до мира, а вернулся, как мне тогда казалось, мужчиной, познавшим жизнь во всех ее проявлениях. Я был переполнен впечатлениями, но истощен, внутренне выжжен. Все, что раньше казалось желанным, теперь вызывало усталую полуулыбку. Пикники, Гайд-парк, бесконечные рауты, свидания, театры, оперы – все это перестало волновать. Казалось, я катался на этой карусели слишком быстро – и теперь она вращалась без меня.

Мне хотелось одного – тишины. Той самой северной тишины, которая живет в каменных стенах моего замка, звучит в реве волн у подножия утеса и в которой можно услышать самого себя. Я мечтал просто посидеть один на краю скалы, глядя в бесконечные воды Северного моря.

Глава 4

Возвращение блудного сына

Вернувшись домой, я с упоением погрузился в тихую жизнь, о которой мечтал последнее время. Меня не тянуло в свет, не манили развлечения и рауты, я хотел видеть лишь своих родителей – и никого больше. Дом принял меня так, словно я никогда не уезжал. Касл Рэйвон был наполнен теми же тенями, стены его дышали той же стужей, а за ними раздавался тот же рев прибоя. И в этом постоянстве я находил покой.

Прошло несколько дней, и в один из вечеров родители сообщили, что семья Мак-Кензи устраивает ужин в Касл Мэл и мы приглашены. Я впервые с момента возвращения поинтересовался, как дела у Элеонор. Ответ меня удивил: она все еще не была замужем. В наших краях девушка почти двадцати четырех лет уже давно должна была бы стать женой и матерью, особенно такая красавица, как Элеонор. Мои родители обменялись взглядами и тем дали мне понять, что Элеонор ждала моего возвращения. Эта новость не вызвала во мне радости. Честно сказать, я был истощен, женское внимание и бесконечные уловки, чтобы заманить меня под венец, раздражали. Мысль о том, что мне снова предстоит отбиваться – да еще от той, кто была мне почти родной, – вызвала усталость и тревогу. Но куда больше меня тяготило другое: Элеонор была не просто девушка, она была членом семьи Мак-Кензи, частью клана, с которым Драммоны были связаны кровью, честью, веками дружбы. И я слишком хорошо понимал: любой мой шаг или неосторожное слово могли обернуться разрывом между двумя родами, и вся тяжесть этой ответственности легла бы на меня.

Я очень хорошо помню день перед встречей с Мак-Кензи. Я вышел побродить вокруг Касл Рэйвон. Мне хотелось подумать, взвесить, как следует себя вести с Элеонор, но стоило сделать несколько шагов по каменистой тропе, как мысли улетучились, будто их сдул весенний ветер. Погода была удивительной – непривычно теплой и ясной для этих мест. Я замер на вершине холма, глядя вниз – на волны, разбивающиеся о скалы. И в тот миг все вокруг – воздух, вода, камни – словно поглотило меня. Всем своим существом я ощутил, как мне не хватало этого места, этих ветров, этой суровой, молчаливой красоты. Нигде в мире не было ничего роднее. Я чувствовал, что здесь – мой дом, моя земля, мое наследие. В груди что-то бурлило – первозданное, дикое, как волны, с глухим рокотом рушившиеся о скалы. Моя шотландская кровь пела в унисон с Северным морем.

И тогда в голове мелькнула мимолетная мысль: а может, не стоит упускать Элеонор? Мой дом – здесь. Моя жизнь – здесь. Зачем метаться между Лондоном и Эдинбургом, искать чего-то в шумных городах, если счастье можно найти в каменных стенах Касл Рэйвон? Жениться, продолжить род, жить спокойно рядом с доброй, красивой женщиной… Едва эта мысль сформировалась, как сердце сжала тоска. Перед внутренним взором встала картинка: бесконечно одинаковые дни, скрип половиц, звон бокалов на обедах, прогулки по заледеневшим тропам с женщиной, которую я не люблю… Монотонная, медленная жизнь, в которой ничего не будет происходить. И тогда я понял: нет, жениться еще не время.

Когда мы прибыли на ужин, семья Мак-Кензи встретила меня так, будто я был их родным сыном, давно потерянным и наконец вернувшимся домой. Не было ни тени неловкости, которой я ожидал. Каллум и Эндрюс пожали мне руки – крепко, сдержанно, по-мужски. Каллум, хлопнув меня по плечу, сказал с широкой улыбкой:

– Да ты стал настоящим мужчиной, Дерек.

Фиона Мак-Кензи, тоже улыбаясь, по-матерински обняла меня и крепко прижала к себе.

– Добро пожаловать домой, – произнесла она.

Я кивнул, сдержанно улыбнулся и, на мгновение закрыв глаза, позволил себе почувствовать этот дом – запахи, звуки, тепло.

И вот очередь дошла до Элеонор. Она стояла напротив меня все такая же: нежная, тонкая, с широко раскрытыми голубыми глазами, полными любви и преданности, которые можно увидеть лишь в глазах собаки, ждущей хозяина у порога. В груди кольнуло острое чувство вины. Я улыбнулся ей – коротко, вежливо. Произнес положенный комплимент – честно говоря, не помню даже, что именно. Какой-то безопасный, правильный набор слов, скрывающий страх. И сразу отвел взгляд – как вор, застигнутый в момент кражи. Затем повернулся к младшему сыну Каллума – Гордону, которому теперь было лет девять или десять. Когда я уезжал в Эдинбург, он был еще крохой.

– Гордон, малыш, да ты, я смотрю, тоже стал мужчиной, пока меня не было! – сказал я с искренним смехом. – Ничего себе, как вырос! Я бы тебя не узнал, встретив на улице.

Мальчик засветился от радости и тут же засыпал меня вопросами про лошадей, Эдинбург и Лондон. Он спас меня в ту минуту от Элеонор, от ее глаз и от меня самого.

Ужин прошел великолепно. Эль лился рекой, огонь в камине потрескивал, велись неспешные разговоры. И только спустя время я заметил, что за столом пустовало одно место – дочери Каллума Маргарет не было видно. Я перевел взгляд на пустой стул, и глава клана Мак-Кензи, заметив мой вопросительный взгляд, печально улыбнулся.

– Она сегодня нездорова, – коротко сказал он.

В этой фразе, в оттенке его голоса было что-то такое, что заставило меня на мгновение напрячься. Я лишь кивнул в ответ, не задавая лишних вопросов. Однако Гордон, заметив мое замешательство, добавил с едва заметной обидой в голосе:

– Она в последнее время всегда нездорова… Ну или здорова только тогда, когда надо идти к ее любимым животным. Даже со мной мало разговаривает.

Я хотел было побольше узнать о Маргарет, но Эндрюс, словно почувствовав это, перебил меня, начав интересоваться моим пребыванием в Лондоне. Я сразу понял: семья Мак-Кензи не хочет продолжать разговор о старшей дочери Каллума.

За ужином я старался избегать взглядов Элеонор, но чувствовал их на себе все время. Когда мы уходили, она вышла попрощаться. В ее глазах я увидел слезы и безнадежность, и чувство вины накрыло меня с новой силой. Всю ночь, до самого рассвета, я не мог уснуть – все пытался убедить себя, что не виноват, что никогда не давал обещаний, никогда не говорил ей о любви. Мы росли вместе как брат и сестра. То, что она полюбила меня, ожидала чего-то большего – было ее трагедией, не моей. Но как бы я ни пытался оправдаться в своих глазах, чувство вины не уходило, оно легло мне на плечи тяжким бременем.