Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Новак Кейтлин Эмилия - Страница 5

После того вечера я старался избегать замка Касл Мэл. Мы часто встречались с Каллумом и Эндрюсом на охоте и на конных выездах в вересковые поля. Мужская дружба продолжала существовать, но званых ужинов и семейных встреч больше не было. Так прошло около пяти месяцев. На дворе стоял холодный, промозглый январь. Серое небо накрыло землю тяжелым оловянным куполом. Я восстановился, отдохнул от лондонской жизни и вдруг почувствовал скуку – тягучую, как туман над болотами. И в этой скуке начинали пробуждаться старые привычки – мне стало не хватать женского внимания. Мысль о том, чтобы снова приблизиться к Элеонор, заставила меня задуматься: вдруг что-то изменится, вдруг я все-таки захочу жениться?

Я предложил семье организовать ужин и пригласить Мак-Кензи. Конечно, они сразу согласились. И мои родители, и семья Мак-Кензи искренне обрадовались. В их душах снова вспыхнула искра надежды – мечта, что два древних клана наконец станут одной семьей.

На ужине я вел себя осторожно, сдержанно, не позволяя себе лишних жестов или взглядов. Я хотел прислушаться к своему сердцу. Мне совсем не хотелось сделать шаг, о котором я мог бы потом пожалеть. Так началась моя осторожная игра. Раз в две недели я посещал Касл Мэл. Мы ужинали, разговаривали о пустяках, гуляли по вересковым полям. Хотя весна не торопилась, казалось, что все выстраивается само собой. Тогда, конечно, я и представить не мог, что надвигается трагедия, которая все перевернет.

Весной мои родители собрались в Эдинбург – распорядиться делами. По дороге они решили навестить друзей, живущих на северо-востоке Шотландии. Их замок, как и наш, стоял на высоких обрывистых скалах. Карета моих родителей сорвалась с утеса и исчезла в бушующих волнах…

До того момента я никогда не знал, что такое настоящее горе. Двадцать пять лет моя жизнь была полна света: любви, праздников, беззаботной радости. Но тот страшный день изменил меня навсегда. Горе, отчаяние охватили мою душу, я тонул в них, как в черной бездне Северного моря. Я больше не был собой. Тот мальчишка, что когда-то уехал в Эдинбург искать приключений, тоже умер. Я до сих пор не понимаю, как нашел в себе силы организовать доставку тел моих родителей домой и устроить церемонию захоронения в нашем семейном склепе. Надо отдать должное Мак-Кензи – они были рядом, помогли мне во многом. Их горе было искренним, потеря близких друзей легла на них горестным грузом.

В те дни из моих глаз вылилось столько слез, что я и представить себе не мог, как человеческое тело способно производить их в таком количестве. До того времени – а я ясно, отчетливо помню себя с четырех лет – ни одна слеза не скатилась по моей щеке. Тогда же, как мне казалось, я выплакал слезы на несколько жизней вперед.

Прошли дни, недели. Слезы высохли, и вместе с ними исчезла внутренняя наполненность. В душе образовалась гигантская пустота – без границ, без света. Меня больше ничего не интересовало – ни люди, ни книги, ни семейное дело. Я никого не хотел видеть и слышать. Я жил один в Касл Рэйвон – в тишине, в серости каменных залов, среди воспоминаний… И мне казалось тогда, что ничего страшнее быть уже не может. Как же я ошибался! То была лишь прелюдия, подготовка к той тьме, которая должна была прийти позже.

Глава 5

На грани судьбы

Осенью, немного придя в себя от горя, я принял приглашение моего дорогого друга Генри погостить у него в Лондоне. Мне казалось, что смена обстановки облегчит боль, пусть и ненадолго. Я отсутствовал в Касл Рэйвон полгода и к годовщине смерти моих родителей вернулся домой. Поездка и встречи с друзьями, безусловно, помогли. Я смеялся, пил вино, вел беседы, как и раньше, но уже не мог стать прежним. Часть меня, беспечного молодого лорда, безвозвратно осталась в прошлом.

На мои плечи легла тяжесть ответственности: управление замком, забота о людях, работающих на землях Касл Рэйвон, и главное – семейное дело – производство шерсти и шерстяных изделий, которые были популярны на севере Шотландии. Отец, безусловно, всему меня обучал. Я знал, как должны работать ткацкие станки, как отбирать лучшую овчину, как вести переговоры о поставках. Но прежде это было теорией, теперь же стало практикой. Так в свои двадцать шесть лет я стал хозяином замка – настоящим лордом. Я нес ответственность за дом, за производство, за людей и, главное, за самого себя. Со временем боль утраты утихла. Разрывающая душу рана постепенно затянулась, но внутри остался холод. Радости жизнь мне так и не приносила.

В первую же неделю после своего возвращения из Лондона я нанес визит семье Мак-Кензи. Они встретили меня с теплом, с искренней заботой. Переживали, поддерживали, старались скрасить мое одиночество. Что тут скажешь? Они были мне семьей – единственной, что осталась.

После обеда мы с Элеонор вышли прогуляться. Наверное, впервые за последние несколько лет мы разговаривали так долго. И в том разговоре между нами появилось легкое напряжение. Элеонор говорила о будущем – просто, как о чем-то само собой разумеющемся. Ее голос был полон нетерпения, нежных укоров, скрытых ожиданий. Она намекала, что хочет видеть меня чаще, ей нужно понимание будущего. Однако с каждым ее словом я ощущал, как во мне нарастает раздражение. Она не понимала, что после утраты родителей, после всего пережитого я не был способен думать о планах, о романтике, о свадьбе. Мир, который она рисовала – уютный, предсказуемый, безопасный, был мне тогда невыносим. Она говорила, что прошел год, нужно жить дальше и раны должны заживать. Я и жил дальше – я принял утрату и научился дышать без боли. Проблема была не в этом, она была в том, что в будущем я не видел рядом с собой Элеонор… Во время того разговора я ясно осознал это. Я чувствовал пустоту внутри и не знал, чем ее заполнить. Но одно я знал наверняка: в этой пустоте не было места для Элеонор. Как бы я ни уговаривал себя, как бы ни пытался мысленно дать нам шанс на общее будущее, истина была проста и безжалостна: я не мог и никогда не смог бы полюбить ее как женщину. Мои чувства к ней были родственными – теплыми, уважительными, как к сестре, как к части семьи, которой для меня были Мак-Кензи, не более того…

Мы шли все дальше, я поддерживал беседу, и мои слова текли сами собой – вежливые, пустые, будто я боялся молчания, которое рано или поздно должно наступить. Так мы добрались до небольшого пролеска. Я краем глаза уловил какое-то движение в стороне от тропы. Сначала не придал значения – ветер, игра света… Но когда мы подошли ближе, я увидел пару оленей с олененком. Они испуганно встрепенулись и, словно по команде, исчезли в лесной чаще. Я остался стоять, вглядываясь в место, где только что стояли животные, и увидел ее. На краю леса, на границе света и тени, к нам спиной неподвижно сидела девушка. На ней были ярко-бирюзовое платье и в тон ему шляпка. Я не мог видеть ее лица – только прямую спину, тонкие плечи, легкий наклон головы, будто она прислушивалась к шорохам леса. Я смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда. Казалось, мир вокруг вдруг замер, даже ветер стих. Элеонор же, увлеченная своим монологом, полным затаенных упреков и плохо скрываемых ожиданий, ничего вокруг не замечала. Для нее в тот момент существовала только одна важная тема – ее чувства и мое отношение к ним, и она продолжала говорить. Наконец, заметив, что я не слушаю ее, Элеонор с еле скрываемым раздражением в голосе бросила:

– Ворон, ты слышишь меня?

Ворон… Я давно не слышал, чтобы кто-то так меня называл. Когда-то в детстве в деревне мне дали это прозвище за мои волосы – густые, смоляные, словно вороново крыло. Элеонор единственная из всех звала меня так в юности – до того дня, как я уехал в Эдинбург. На секунду во мне что-то дрогнуло – легкая тень воспоминаний… Но затем мое внимание вернулось к девушке. Сидя на траве, она резко обернулась. Ее глаза – большие, карие, с янтарным отливом – блеснули огнем негодования. В них были возмущение и обида за нарушенную идиллию, священную тишину ее мира.