Сын часовщика - Бальцано Марко - Страница 5

Поздно вечером в небо все еще поднимались столбы дыма, как от костра. Пожар в библиотеке разгорался все сильнее.

– Вместе с этими книгами горят их надежды, – сказал на диалекте старик, пересекавший площадь.

Ветер носил по воздуху искры, и после его порывов ничто больше не могло сохранить форму. Я наблюдал за этим нескончаемым спектаклем, и когда пламя начало угасать, почувствовал, что готов на все, лишь бы не отпустить это чувство неограниченной власти, охватившее меня до кончиков пальцев.

Четыре

Эрнесто уехал во Флоренцию утром 13 июля, в день пожара в Народном доме. Перед тем как отправиться на вокзал, он зашел ко мне домой.

Я вернулся, пропахший дымом и потом, и нашел его письмо. Он добавил постскриптум: «Ты водишься с чернорубашечниками, сам таким стал. Мне за тебя стыдно».

Я застыл в дверях, перечитывая эти строки. Когда я скомкал письмо и сунул его в карман, в дверях появился Нанни. Он смотрел на меня из полумрака комнаты. Прислонившись к косяку, он казался еще выше и нескладнее.

– Твой друг называет тебя преступником.

– Ты читаешь мои письма?

– Да! – бросил он с вызовом. – У меня мастерская, мы не можем связываться с кем попало, это скажется на клиентуре, а времена и так несчастливые.

Потом добавил:

– Сделай одолжение, сын мой. Триест и так превращается в пороховую бочку.

– Я действительно твой сын?

На этот вопрос он не ответил, а когда я повторил его, он уже пошел собираться. Я слышал, как он умывается, брызгает водой на грудь, прежде чем надеть жилет и пиджак.

– Скажи мне, кто моя мать, – потребовал я. – Мне уже за двадцать, я имею право знать правду.

– Твоя мать – женщина, которая умерла в той комнате.

– Лжец! – закричал я, ударив по комоду.

Он отвесил мне пощечину.

– Что она тебе сказала?

– Что я не ее сын.

– Она бредила, бедная Телла.

– Ты предатель. Лжец и предатель!

– Хватит так со мной разговаривать!

– Тогда скажи мне правду.

– Я уже сказал. Ты сын Джованни Грегори и Донателлы Джакобелли. И мы больше не будем обсуждать эту историю, потому что тут нечего добавить.

Я хлопнул дверью так сильно, что задрожали стекла.

– Лжец! – крикнул я ему еще раз с улицы.

Я был готов избить его, лишь бы иметь возможность посмотреть ей в глаза и взять ее за руку.

Через несколько дней отец Тонетти приехал за мной на мотоцикле.

– На «Балкане» ты был настоящим бойцом, далеко пойдешь, если всегда будешь так себя вести! – сказал он, пока мы ехали вдоль здания.

То, что осталось от дворца словенцев, напоминало обугленный скелет. Только внезапно появившееся перед нами море смогло стереть этот образ смерти.

– Я тоже хочу мотоцикл! – закричал я, чтобы он расслышал меня сквозь шум движения и рев выхлопной трубы.

Он рассмеялся, и до меня против ветра донесся тяжелый перегар у него изо рта.

– Мы возьмем этот город, вернем его итальянцам, – ответил он. – Если хочешь мотоцикл, фашизм даст его тебе, потому что ты отдаешь себя фашизму! – и он усмехнулся, указывая на пару славян, идущих под руку. – Дни этих тараканов сочтены, – прокричал он, едва не задев их колесом.

Мы остановились у таверны. Джорджо Тонетти провел меня в бильярдную. Из граммофона лились звуки Гимна Риму[14]. Праздник был в разгаре: грубые тосты, бокалы, осушаемые залпом. И среди звона стаканов и стука приборов – разговоры о социалистической чуме, о расе, о землях Истрии[15], которые нужно очистить, о славяшках, говорящих на мерзких языках, которые надо запретить как можно скорее не только в школах, но и в церквях, и в спальнях.

Я разглядывал их одного за другим: что я здесь делаю? Огляделся в поисках выхода, мне было трудно дышать. У двери, выпрямившись в полный рост и уперев руки в бока, стоял Джунта: непрерывно разглагольствовал и разжигал. Я думал об отце, о молчаливом презрении, с которым он меня осуждал. О моем брате Адриано, пропавшем за океаном, о его лице, которое я уже не смог бы узнать. Об Эрнесто, о том человеке в море, которого мы спасли два года назад, и о постскриптуме его последнего письма. И в конце этих мыслей я почувствовал, как увязаю в зыбучих песках, потому что, в сущности, у меня не было других друзей, и только эти чужаки в черных рубашках могли помочь мне найти мать.

– Очищать и колонизировать! – провозгласил секретарь, стоящий в центре зала рядом с одним из главарей. – Этого хочет Муссолини!

Все замерли, перестали чокаться, пить, разговаривать. Кто-то поспешил выключить граммофон.

– Наши действия патриотичны, поэтому полиция и суды на нашей стороне. Так что веселитесь, но будьте готовы! Нужно отобрать земли и отдать их итальянским крестьянам, закрыть словенские школы, итальянизировать имена и сделать многое другое, что скоро потребуется. Будьте готовы!

На следующий день я присоединился к своему отряду. Мы всегда собирались после заката. Мне не терпелось устроить новые поджоги: возможно, среди чернорубашечников найдется тот, кто действительно поможет мне найти ее. В любом случае я бы и сам обыскал районы, где жили славяне. Я не мог выбросить из головы, что моя мать могла быть крестьянкой с Карста или, может, молочницей, одной из немногих, чьи лица не изуродованы тяжелым трудом. С гладкой кожей и белыми зубами.

В тот вечер наш отряд собирался чистить крестьянские союзы словенцев. Нужно было схватить лидеров и отбить у них охоту объединять батраков. Ничего особо отличного от того, что мы делали с рабочими в городе.

Амедео Роберти по кличке Борода был нашим начальником. Он хотел, чтобы во время операций я следил за тем, чтобы эти люди понимали приказы, требования и запреты:

– Держи уши востро, лови любой ропот. Ненавижу ропот.

– Кто тебе сказал, что я говорю по-словенски?

– Тут написано, – ответил он, доставая из кармана листок. – И еще написано, что ты хочешь мотоцикл.

– Да.

– Мы его достали. Он поможет тебе действовать лучше и быстрее.

Прежде чем вручить мне ключи, он попросил у меня закурить и пристально осмотрел мое лицо. Молча сделал несколько затяжек, затем подошел так близко, что я почувствовал его дыхание.

– У такого, как ты, наверняка много женщин. Приведи кого-нибудь сюда выпить.

Я попытался улыбнуться, но, когда поднял голову, его взгляд все еще сверлил меня.

– Тебе же нравятся женщины, да?

– Как и всем, – тихо ответил я.

Он продолжил изучать мое лицо, затем, задерживая дым во рту, сказал:

– У тебя даже щетина не растет. Интересно, почему…

Мы все еще смотрели друг на друга. Он медленно провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, прежде чем объявить:

– Мы будем звать тебя Малыш.

Пять

Сначала меня мало кто боялся – моя худоба и безбородое лицо ничем не выдавали той ярости, что обрушивалась на человека, стоило мне вцепиться ему в глотку. Я знал, куда бить: коленом в живот, локтем в шею, кусался как пес, калечил костяшками кулаков. Моя жестокость пугала не только жертв, но и самих чернорубашечников. Наедине они осторожно подбирали слова, а в группе смотрели на меня свысока, держа на расстоянии.

Я научился быстро забирать из домов самое ценное – так я сводил концы с концами, и неплохо устроился. А когда начал сбывать награбленное – и вовсе зажил припеваючи.

– Почему твой отец нам не помогает? – как-то вечером спросил Борода.

– А что он должен делать? – огрызнулся я.

– Каждый может найти способ.

– Единственное, чему служит мой отец, – это часы.

Он развернулся и ушел. Те, кто слышал перепалку, перешептывались, кто-то хихикал. Я догнал его, схватил за ворот рубашки, развернул к себе и занес кулак:

– Не смей даже упоминать моего отца! – прорычал я.