Сын часовщика - Бальцано Марко - Страница 6

Вмешался Берарди – коренастый, с тупым взглядом. Толкнул меня на землю, прижал грудь ботинком и сверху приказал:

– Прояви уважение, Малыш, это твой начальник.

Я никогда не водил мотоцикл, но пришлось делать вид, будто умею. Я балансировал на «бьянки», стараясь не отставать от отряда. Скалы Карста обрывались в море, перистые облака неслись над головой.

Мы пересекли город и через час оказались в Сабличах. Куры еще копошились в тени домов. Собаки с лаем бросались на нас сквозь пыль, но, заслышав свист хозяев, тут же жались к земле. От ветра у меня слезились глаза, и я то и дело приглаживал растрепанные волосы.

Остановились у деревенского колодца. Едва нас узнали – по фескам, черным рубашкам и галифе, – женщины захлопнули ставни, закрыли двери. Двое детей выскочили из-за угла, перешептываясь между собой. Один из наших пнул мальчишку под колени:

– Говорите по-итальянски, скоты! – заорал он.

Дети метнулись прочь, осыпая нас бранью на языке, который из фашистов понимал только я.

Мы освещали себе путь фонарями. По стенам домов прыгали наши лиловые тени, женщины подглядывали за нами из-за ставен. Я представлял их испуганные лица и как, затаив дыхание, дрожат те двое детей, забившись под стол или в шкаф. Может быть, за одним из этих окон – моя мать? Мысль встретить ее захватила все мое существо: она направляла мои шаги, заглушала другие мысли и заставляла бить без жалости.

Борода выстрелил в воздух, затем направился к ближайшему дому. Высадил пинком дверь и приказал всем выйти. Через секунду на пороге возник парнишка. Он подошел и сунул Бороде бутылку вина. Тот растерялся и направился к следующему дому, велев нам разойтись по деревне и делать то же самое.

Когда собралось достаточно народу, мы спросили про Станко Малича – главу местного крестьянского союза. В ответ – молчание, будто никто такого не знал. Они согласились позвать его, только когда мы пристрелили пару собак.

Малич шел медленно – старый, костлявый. Борода шагнул ему навстречу, направил в лицо фонарь:

– Это ты натравливаешь на нас это быдло?

– Я тебя не знаю, – ответил крестьянин.

– Где, по-твоему, ты находишься? В России?

– У себя дома.

И тут я понял: если хочу продвинуться, сделать карьеру, раз и навсегда избавиться от клички Малыш – сейчас тот самый момент. Это принесет мне уважение и свободу действий. Обычно я предпочитал избивать в сторонке, без свидетелей: затаскивал жертву за угол или в кусты и жестоко расправлялся. Возвращался, когда дело было сделано – когда она лежала без сил, без сознания или со связанными ногами. Но в тот день я шагнул вперед.

– Ты должен отвечать, а не задавать вопросы! – крикнул я, ударив его по лицу.

На мне было массивное кольцо – безделушка, подаренная отцом. Скула Малича начала кровить, но он продолжал смотреть на меня. Я ударил его снова, рассекая другую щеку. Он рухнул. Рубашка в грязи, губы искусаны от унижения, кровь заливает рот и подбородок. Он с трудом поднялся, опираясь на локти, оглушенный, с потухшим взглядом.

Борода сделал мне знак успокоиться, кто-то достал пистолет. Я отстранил их – разберусь сам.

– Идите по домам, не на что тут смотреть! – крикнул я по-словенски женщинам, затем поднял старика за рваный воротник. – Подчиняться безопаснее, чем сопротивляться, согласен?

Он кивнул.

– Ты организуешь это быдло, да?

Еще кивок.

– Лучше брось, всем спокойнее будет, понял? – добавил я по-словенски.

– Понял, – выдохнул он.

Пока мы не завели моторы, остальные смотрели на меня, руки в боки. Потрясенные и растерянные.

За несколько поворотов отряд от меня оторвался, будто хотел от меня избавиться. Я развернулся и поехал обратно – бензина хватало. У дверей стояли мужчины – наверняка с пистолетами и ножами под куртками. Все молчали, только трещали сверчки. Увидев меня, они вскочили. Я поднял руки, поздоровался на их языке и остался на расстоянии.

– Позовите мою мать. Я уверен, она здесь! – крикнул я. – Ну же, позовите ее! Скажите, что ее ищет сын!

Крестьяне переглянулись, молча и недоверчиво. В те бесконечные мгновения я не понимал, почему никто не застрелил меня. Замерев, я ждал выстрела – или чуда: вот она переступит порог дома, сядет на «бьянки», обнимет меня, и мы умчимся в ночь к морю.

Но вместо этого появился тот самый мальчишка, что вручил вино Бороде. Теперь он поддерживал под руку Станко Малича. Наверняка отец и сын. Они поднесли мне флягу, и Малич велел пить. Рядом с ними я уже не боялся, что меня убьют.

– Я хочу увидеть мать, – голос мой дрогнул. – Она бросила меня после связи с триестинцем. Ты знал такую? Похожую на меня?

Я сжег три спички подряд, освещая лицо, но они, хотя и смотрели на меня, будто не видели. После гнетущей паузы Малич заговорил. Я ждал ее имени – но он пробормотал мне:

– Пей, пей еще, Малыш. Придет день, и мы будем пить за смерть таких, как ты.

Я покорно осушил полфляги и уронил ее на траву. Шатаясь, дошел до мотоцикла, меня вырвало. Я плакал. Когда завел мотор, фара светила слишком тускло для этой темной ночи.

Камни разодрали мне подошвы. Тропа идет вверх, я чувствую, как напрягаются икры.

Голос, обращающийся ко мне, будто доносится из другой жизни.

– Мы на месте, – говорит он, хватая меня за руку. – До вечера ты останешься здесь: с завязанными глазами и связанными запястьями. Ты и сам знаешь, что будет потом.

Шесть

Я вдыхал ночной туман. Дорога была насыщена запахами полей, смешанными с влагой и жужжанием насекомых. Лицо покрылось липким потом. Время от времени я сплевывал пыль и слюну, осторожно объезжая выбоины и собак, которые смотрели на меня из дворов своими желтыми глазами.

Триест тоже спал. Лишь несколько бродяг в лохмотьях ковыляли от набережной в глубь улиц, спасаясь от боры. Возможно, однажды фашисты прикажут мне отдубасить и их, и я, делая это снова и снова, начну их ненавидеть. Мне казалось, все только и ждут сказать, что я недостаточно усерден, поэтому я так яростно бил. Я чувствовал, что меня никто не любит, поэтому хотел, чтобы меня боялись – и в Доме Фашизма, и за его пределами.

«Бьянки» еле тащился. Глухая тишина и сырой мрак пробирали меня до костей. Город никогда не казался таким враждебным и полным опасностей. Я поставил мотоцикл во дворе – его бы не тронули. Соседи и знакомые держались подальше, проявляя типичную лицемерную почтительность, которую выказывают тем, кто может причинить вред. Сначала это раздражало, потом я научился получать удовольствие.

Отец часто дремал в кресле, уронив подбородок на грудь, очки висели на кончике носа. Часть клиентов перестала приходить в часовую мастерскую – он говорил, это из-за того, что я стал головорезом.

– Вчера дверь открылась всего два раза. Они ничего не покупают, только спрашивают, правда ли, что ты – тот самый Маттиа, – сказал он однажды вечером, глядя на очередной кусок хлеба с сыром и стакан вина, разбавленного сельтерской. Он не ел ничего другого – да и это только чтобы держаться на ногах.

– Тебе нужно есть, ты худеешь, – повторял я ему. – И туши ты хоть иногда эту сигару!

Он кивал, не слушая, потом с трудом поднимался и, хромая, шел спать. Беспокойство, которому я был причиной, прилипло к его лицу и сделало его еще более осунувшимся и изможденным, чем раньше.

В ту ночь я наощупь пробрался в спальню, скрипя сапогами по полу. Вино Станко Малича болталось у меня в желудке. Моих шагов оказалось недостаточно, чтобы разбудить отца. Он продолжал храпеть, неподвижно лежа на боку. Его дыхание заполняло комнату, и мне не верилось, что мы когда-то спали здесь вместе. Я бы хотел, чтобы этого никогда не было.

– Вставай, папа, нам нужно поговорить, – сказал я, грубо тряся его за плечо.