Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон - Страница 2

Сидя на верхушке ракеты, в какой-то момент в течение последнего часа почти трёхчасовой предстартовой подготовки — когда вся моя работа была уже сделана и мы ждали, пока техники, обслуживающие радар и другие средства слежения, завершат последние калибровки и выйдут на режим, — я почувствовал, что начинаю клевать носом. Меня подняли так рано. Зная, как скоро мне предстоит потрудиться, я решил, что это идеальный момент, чтобы вздремнуть.

И я заснул. Прямо на вершине полностью заправленной ракеты — там, где больше некуда было деваться.

«Гордо!»

Я мгновенно проснулся, сразу сообразив, где нахожусь.

«А?»

«Ненавижу тебя будить, дружище», — сказал Уолли Ширра, служивший CapCom на моём пуске, — «но у нас тут запуск».

«Давай. Я готов».

Я был последним из астронавтов «Меркурия», кому предстояло слетать в космос, — мне нравится думать, что меня специально приберегли напоследок, для самой долгой и лучшей миссии. Я и в самом деле был готов…

1. НАС СЕМЕРО

В начале января 1959 года я получил неожиданное предписание явиться в Вашингтон. В то время мне было тридцать два года, я служил капитаном ВВС с двенадцатилетним стажем и был приписан к сверхсекретной авиабазе Эдвардс в калифорнийской пустыне.

На Эдвардсе были сосредоточены лучшие лётчики-испытатели военно-воздушных сил, и у меня была прекрасная работа. В испытательном отделе инженерного подразделения мне посчастливилось сочетать два мира: я видел проект и с административно-конструкторской стороны, и из пилотского кресла. Я испытывал и летал на новейших самолётах страны — горячих истребителях вроде F-102 и F-106, а также на секретном У-2, разведчике, спроектированном как изящный планер (и почти не превосходящем его по скорости): необычно длинные крылья, лёгкий фюзеляж — и способность летать выше, чем доставали тогдашние зенитные ракеты.

За день-два до отъезда в Вашингтон меня вызвали в кабинет командира базы — вместе с тремя другими лётчиками-испытателями, в том числе одним по имени Дональд «Дик» Слейтон, — получившими аналогичные приказы.

Наш командир, генерал Маркус Ф. Купер (не родственник), спросил, знает ли кто из нас, что стоит за этими приказами.

«Никак нет», — ответили мы все.

«Мне тоже никто ничего не говорит», — проворчал генерал.

Он был хорошим командиром — куда лучше занудного педанта-генерала, которого сменил годом раньше. Генерал Купер помнил, каково быть молодым лётчиком, и надёжно прикрывал своих людей — пока мы делали то, что он от нас требовал.

«На днях я читал в газете», — продолжил он, — «что компания McDonnell Aircraft получила контракт на новую программу пилотируемых космических полётов».

У меня навострились уши. Ни о какой «программе пилотируемых полётов» я понятия не имел.

«Господа», — с нажимом произнёс генерал Купер, — «если это как-то связано с полётами в космос, советую вам очень осторожно выбирать, на что соглашаться. Я не хочу, чтобы мои лучшие пилоты влезали в какую-нибудь идиотскую программу».

С того исторического дня в октябре 1957 года, когда Советы запустили «Спутник» — первый искусственный спутник Земли, — прошло чуть больше года. Спутник весом 184 фунта, размером примерно с баскетбольный мяч, американские станции слежения принимали на орбите по характерному сигналу «бип-бип». Жители пригородов по всей стране выходили во дворы и на улицы и напряжённо вглядывались в небо — разыскивая быстро движущуюся светлую точку, которую, как ни странно, было прекрасно видно.

Я понимал, что «Спутник» открывает целую новую эпоху и что Советский Союз получил потенциальное военное преимущество над нами. Логика была простая: рано или поздно за людьми и событиями на Земле начнут наблюдать из космоса. Когда это случится — прятаться будет негде.

Два месяца спустя военно-морской флот США попытался запустить первый американский спутник. Это был и первый ракетный пуск, транслировавшийся по национальному телевидению. После завершения обратного отсчёта ракета «Авангард» поднялась менее чем на фут над землёй, прежде чем первая ступень, забитая топливом под завязку, взорвалась. Остаток ракеты начал в замедленной съёмке оседать на землю и воткнулся в песок рядом со стартовой площадкой, как перегоревшая петарда. Эта картина навсегда врезалась в память как первая ставка Америки в космической гонке.

Неужели они и вправду думают посадить человека на ракету?

Никто из нас тогда не знал, что НАСА — новое гражданское ведомство, назначенное возглавить американские усилия в космосе и получившее финансирование от Конгресса только после «Спутника» — уже разработало требования к будущим астронавтам-пилотам. Несмотря на то что у США ещё не было ни корабля, ни другого оборудования для отправки человека в космос, НАСА составило перечень конкретных требований к тем, кого искало.

Считалось, что кандидаты должны быть в расцвете физических сил при достаточной зрелости, чтобы справляться с трудными ситуациями. Максимальный возраст — сорок лет. Максимальный рост — пять футов одиннадцать дюймов, произвольное ограничение, исключившее немало вполне подходящих пилотов. Размеры уже создававшегося в чертежах корабля диктовались диаметром имевшихся ракет-носителей, «Редстоуна» и «Атласа», которым предстояло выводить его в космос. Диаметр у основания составлял семьдесят четыре дюйма, и конструкторы подсчитали: если пилот в шлеме и скафандре пристёгнут к ложементу перед стартом, никто ростом шесть футов и выше внутрь уже не влезет.

Ограничение по весу в 180 фунтов было продиктовано двумя причинами. Первая — конечная (и ограниченная) полезная нагрузка имеющихся носителей: чем тяжелее человек, тем меньше места остаётся для оборудования, необходимого для безопасного и успешного полёта. Не менее важным считалось убеждение, что тот, кто соответствует требованиям по росту, но весит больше 180 фунтов, скорее всего, страдает лишним весом, а значит, имеет далеко не оптимальный метаболизм и кровообращение для перенесения длительной невесомости и резких перепадов температуры.

Поиск кандидатов сузился до действующих лётчиков-испытателей — пилотов ВВС, ВМФ и морской пехоты, а также нескольких гражданских. Теория состояла в том, что испытатели обладают инстинктами и подготовкой, необходимыми для управления сложным кораблём на больших скоростях и высотах. Естественным казалось, что те же люди, которые испытывают наши лучшие реактивные самолёты, должны сидеть за штурвалом первого пилотируемого космического аппарата.

Тщательный просмотр личных дел дал 508 лётчиков-испытателей, отвечавших базовым требованиям. Список пересматривали снова и снова и в итоге сократили до 110 человек. Затем специальный комитет НАСА по медицине и биологии — опираясь отчасти на конфиденциальные оценки кандидатов, данные лётными инструкторами и теми, кто знал уровень их выдержки и реакции, — урезал список до 69 перспективных кандидатов, получивших предписание явиться в Вашингтон.

Мы встретились 2 февраля 1959 года в большом зале заседаний штаб-квартиры НАСА в центре Вашингтона, неподалёку от Белого дома. Администраторы и инженеры НАСА провели всё утро, вводя нас в курс дела: о космической программе и о том, какую роль в ней сыграют астронавты.

Проект «Меркурий» — первая в свободном мире программа пилотируемого исследования космоса — получил своё название, как нам объяснили, в силу символического смысла: Меркурий — крылатый вестник римской мифологии. Миссия «Меркурия» состояла в изучении и отработке технологий, необходимых для вывода человека на орбиту. Воодушевлённые представители НАСА рассказывали, что это потребует новейших методов в аэродинамике, ракетном двигателестроении, небесной механике, аэрокосмической медицине и электронике.

«Господа, перед вами открывается возможность, о которой большинство людей даже не мечтали…»

Заготовленный питч пошёл в ход. Когда дошло до шимпанзе, которых предполагалось запустить первыми, у некоторых истребителей приподнялись брови. Но мы понимали: если хочешь летать выше, быстрее и дальше — а мы все хотели именно этого, — путь один. А когда я увидел, насколько логично и последовательно НАСА выстроило свою программу и какую весомую роль отводит астронавтам — не только как пилотам, но и в инженерной разработке, — я почти сразу понял: я хочу в это. Единственное, что меня смущало, — необходимость бросить Эдвардс и всё то замечательное, что там происходило, ради новой гражданской программы, которая могла и не взлететь.