Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон - Страница 3

Я летал на по-настоящему высокоэффективных машинах и достигал того, что мы тогда считали большими высотами и скоростями. Как у большинства пилотов, у меня было естественное желание забраться ещё выше и лететь ещё быстрее. Что касается космоса — я давно считал, что нам нужно попытаться расширить возможности человека там, наверху. Но видеть это уже не как фантастику в духе Бака Роджерса, а как реальную программу — это было настоящим потрясением.

А вдруг из этого и правда что-то получится? — думал я.

Я представлял себе, каково это — пристёгнуться к вершине большой ракеты и быть запущенным в тёмные просторы космоса. Если я вызовусь добровольцем и попаду в программу, смогу ли я преодолеть страх перед неизвестным и достойно выполнить своё дело? Те же вопросы я регулярно задавал себе как лётчик-испытатель. Для меня самым настоящим страхом всегда была неопределённость. Встречу ли я что-то, к чему не готов? И если да — найду ли способ справиться с неожиданностью, чтобы сохранить жизнь и выполнить задачу?

В конце дня нам предоставили выбор: вернуться на свои базы без лишних вопросов или добровольно продолжить испытания. Тридцать семь человек, большинство из которых не были готовы к столь радикальной смене карьеры, вышли из игры и уехали домой. Тридцать два из нас решили рискнуть и двинуться дальше, туда, где нас ждала, судя по всему, изнурительная серия медицинских обследований и психологических тестов.

Некоторых из остальных пилотов я знал — например, Дика Слейтона из отдела истребительных операций на Эдвардсе. Несколько морских лётчиков тоже производили сильное впечатление. Было ясно, что конкуренция за то, что нам обещали как дюжину мест астронавтов, будет жёсткой. Тогда я думал, что мне повезёт, если пройду отбор, — но желание летать в космос было настолько сильным, что я был полон решимости выложиться по полной.

Психологические тесты, которые шли первыми, заняли много долгих часов и потребовали реальных усилий — хотя в каком-то смысле было и интересно. Это были такие экзамены, после которых не понимаешь, насколько хорошо справился, и вообще — были ли в них правильные и неправильные ответы. Психологи, судя по всему, измеряли нашу зрелость, собранность и способность к суждению.

Личностный опросник состоял из более чем пятисот вопросов — нас зондировали вглубь, пытаясь понять, что мы за люди. Что в самом деле движет нами при вступлении в программу? Не слишком ли мы эгоцентричны для командной работы? В упражнении, которое врачи назвали «Кто я?», нам предлагалось завершить фразу «Я есть…» двадцать раз. Первые пять-шесть давались легко — «Я мужчина», «Я лётчик», «Я отец». Но очень скоро приходилось всерьёз задуматься: кто ты есть на самом деле — и потом надеяться, что психологам понравится то, что ты обнаружишь.

Нас разбили на малые группы для дальнейшего тестирования, и жребий определил меня в первую шестёрку. В мою группу попал лейтенант-коммандер военно-морских сил Эл Шепард — один из лучших испытателей ВМФ с базы Патаксент-Ривер, где флот испытывал свои новейшие самолёты.

Потом нас отвезли в Альбукерке, Нью-Мексико, на строгие медицинские обследования в клинику Лавлейс — только что открывшийся частный диагностический центр, которому суждено было стать своеобразным Мейо-Клиник для космической медицины. Впрочем, тогда многое из того, что там делалось, было чистым угадыванием. Врачи давали волю фантазии и придумывали самые экзотические тесты — например, завязывали глаза и засовывали в ухо шланг, накачивая в слуховой проход холодную воду. Как раз когда казалось, что глаза вот-вот выплывут, шланг убирали, повязку снимали и что-то записывали. Любые вопросы вроде «А зачем это?» встречались мычанием или столь же красноречивым молчанием — мол, не беспокойтесь, вам это знать ни к чему.

Как лабораторных крыс, нас прощупывали, кололи, брали пробы, тестировали и в целом систематически унижали на протяжении почти недели. В какой-то момент нам выдали литровую банку, которую полагалось везде носить с собой для суточного сбора мочи; банки очень быстро стали тяжёлыми. Всё это время врачи продолжали находить у нас места для обследования, о существовании которых мы сами не подозревали.

Когда в ходе обследований выяснилось, что меня мучает сенная лихорадка, пришлось убеждать врачей, что аллергия не создаст проблем. «Не думаю, что в космосе мне встретится много луговых трав и платанов», — сказал я.

Следующим этапом стали физиологические стресс-тесты на авиабазе Паттерсон в Огайо. Тамошние врачи — садисты как один — умели отличить тигров от котят. За неделю нас изолировали, вибрировали, крутили, перегревали, замораживали и доводили до полного изнеможения.

Никто не имел ни малейшего представления о физических нагрузках, которые космический полёт наложит на человеческое тело. Некоторые «эксперты» не были уверены даже в том, переживёт ли человек сам старт, а если выживет — сможет ли глотать в условиях нулевой гравитации и принимать жидкость или пищу. Так что с нами делали всё, что только приходило в голову. А поскольку добровольцев было с избытком, врачи могли позволить себе намеренную жёсткость — думаю, именно в расчёте на отсев.

Каждого из нас погружали в ванну со льдом и водой на час. Устраиваясь поудобнее, я вздохнул: «Ах, прямо как на ловле форели у нас дома в горах». Стоявший рядом техник поднял бровь и сделал пометку: мол, нравится. Когда меня загнали в раскалённую комнату, разогретую до 160 градусов, и велели провести там час, я замурлыкал: «Боже мой, снова пустыня. Именно при такой температуре мы летаем на Эдвардсе постоянно». Ещё один белый халат отметил: нравится жара. Когда меня поместили в тесный тёмный ящик для проверки на клаустрофобию и боязнь изоляции — я заснул.

Нас гоняли в камере низкого давления, имитировавшей большие высоты, в высотных компенсирующих костюмах — и на этом этапе ряд добровольцев выбыл из соревнования. У меня перед остальными было одно преимущество: я уже имел опыт работы в таком снаряжении на Эдвардсе. По инструкции его надевали пилоты, собиравшиеся подняться выше пятидесяти тысяч футов, — включая самолёты, на которых летал я: У-2, F-102 и F-106, — на случай аварийной разгерметизации кабины. Костюм был призван удержать пилота в живых — обеспечить дыхание и нормальное кровообращение — пока он не снизится. Старые высотные костюмы — предшественники более удобных полнодавлеющих скафандров, разработанных для космических полётов, — имели капстаны, или трубки с воздухом, в разных местах вдоль ног, рук и туловища. Чем выше поднимался пилот, тем сильнее капстаны надувались, прихватывая и щипая куски кожи вместе с волосами.

В барокамере, которую мы прозвали камерой пыток, нас поднимали на эквивалент ста тысяч футов. В высотном компенсирующем костюме дышать приходилось в точности наоборот по сравнению с тем, к чему привык. Чтобы вдохнуть, расслаблялся — и лёгкие наполнялись сами. Выдох — другое дело. Чтобы опустошить лёгкие, нужно было выдыхать изо всех сил. Очень быстро это становилось изматывающим.

Когда я вернулся на Эдвардс, уверенность в том, что прошёл отбор, была у меня полная. Хотя я слышал, что число кандидатов собираются сократить и наберут всего шесть-семь астронавтов вместо двенадцати, я предложил своему непосредственному начальнику начать подыскивать мне замену — потому что меня вот-вот выберут астронавтом. Я знал примерно, сколько времени займёт тестирование оставшихся кандидатов, и не удивился, когда в начале апреля раздался звонок. Фактически уже при первом звонке я почувствовал что-то странное: это именно тот звонок, которого я ждал.

«Готов», — сказал я, не дождавшись, пока звонящий представится.

Оказалось, это был заместитель руководителя проекта «Меркурий» Чарльз Донлон, с которым я познакомился в Вашингтоне.

Он засмеялся. «Всё ещё хочешь стать астронавтом?»

«Так точно, хочу».

Он спросил, когда я смогу выехать на авиабазу Лэнгли в Вирджинии, где располагался штаб проекта «Меркурий».

«Прямо сейчас», — ответил я.