Этногенез 2. Компиляция (СИ) - Кондратьева Елена - Страница 532

— Моник говорила, что какая-то женщина подарила ей талисман в детстве, — припомнил я.

— И мне говорила то же самое, — кивнул Дюпон. — Может быть, это даже правда. Но я вспомнил вот о чем: удалось подслушать разговор двух солдат. Один из них бывал в Польше и утверждал, что когда Моник меня пытала, то временами ругалась на этом языке.

— Она полячка? — я имел весьма смутное представление об этой далекой стране. — Так вот откуда такой необычный акцент!

— Надо полагать, из Польши. Может быть, и дельфин приплыл оттуда?

— Вы говорите о Польше? — Моник подошла к нашей клетке и поморщилась. — Какая у вас тут вонь! Хуже чем в свинарнике. Да, я из Польши, не понимаю только, какое вам до этого дело. А вы, значит, снова друзья? Так нечестно, давайте тогда и я опять буду с вами дружить! Как когда-то на бриге «Устрица».

— Давай, — лениво согласился Дюпон. — Открывай клетку и будем дружить. Или пойдешь жить к нам?

— Открыть клеть! — приказала Моник часовым. — Но пока только для тебя, Джон. Вернешься сюда или нет, зависит только от тебя.

Мои ноги не слишком крепко ступали, когда я поднимался на палубу. Привыкая к солнечному свету, я закрыл глаза ладонью, но долго так не простоял — два дюжих испанца скрутили мне руки за спиной.

— Сейчас тебя подвесят на рее, — объяснила Моник. — И слегка похлещут линем. Слегка, потому что первый раз. Начинать, или сразу расскажешь, где был «Ла Навидад»?

— Поднимайте! — сказал я. — Ты ведь все равно мне не поверишь, если сразу расскажу.

— Умнеешь день ото дня! — она одобрительно похлопала меня по щеке. — Еще немного, и догадаешься, что куда разумнее держать мою сторону!

— Я ничего не знаю о твоей стороне.

— Не заслужил! — Моник отошла и встала рядом с дремлющим на стуле адмиралом. — Граф! Вы просили вас разбудить, когда начнем! Поднимайте его.

Канат дернул мои запястья кверху, ноги оторвались от палубы и я повис, изо всех сил напрягая мускулы рук. Однако первый же хлесткий удар линем по моей спине заставил вздрогнуть, и мои плечевые суставы едва не вывернулись. Впереди, справа и слева от меня простиралась бесконечная водная гладь, жарко палило карибское солнце. Мне нравились эти края и жизнь моя здесь тоже нравилась! Второй удар, по животу, заставил зашипеть от боли.

«Дюпону приходилось хуже! Значит, это только начало! А раз так, рано жалеть себя — худшее впереди!»

Уж такие мы, шотландцы, большие оптимисты.

Глава семнадцатая

Надежда и спасение

Конечно, я рассказал Моник многое, как и советовал Дюпон. Зачем запираться? Когда висишь с заломленными руками и получаешь удары линем по самым чувствительным местам от весьма опытного боцмана, молчать просто невозможно. А фантазия работает вовсю! Я рассказал ей, как мы встретились с Дрейком, великим капитаном, как вместе с ним устроили засаду в горах и перехватили перуанское серебро, много тонн. Победу отпраздновали, добычу разделили, и груженый серебром «Ла Навидад» отправился к Тортуге.

— Почему же никто не нашел серебра в вашем трюме? — сурово спросила Моник, когда меня опустили на палубу.

— Потому что трюм проверить никто не догадался, ты сразу стала требовать у Моник Ключ!

— И где теперь мой дельфин? У Кристин его не было! Я смотрела ей прямо в глаза!

— Я и забыл о нем! — это было правдой, и я придумал на ходу: — Кристин хотела продолжить грабежи, но команда настаивала на возвращении в свое время. Вот собрание и решило у нее дельфина забрать и передать старому Мерфи — он очень хотел вернуться, и дельфин бы ему помог.

Моник задумалась.

— Да, глаз Мерфи я не видела… Ладно, попробуй все же еще раз все вспомнить, получше. Поднимайте его!

— А воды! — взмолился я. Солнце палило все сильней. — Ты обещала дать мне напиться, когда заговорю!

— Я пошутила. Хлещите сильней — он молоденький, выдержит.

Меня поднимали не меньше шести раз. Сколько точно — не могу сказать. Два раза я повторил историю почти слово в слово, а потом от жажды и боли в изломанных суставах начал путаться. Чтобы Моник поверила, я старался выглядеть униженным, сломанным… И, думаю, это у меня хорошо получалось — почти так и было на самом деле.

Когда мне развязали руки, я даже не сразу это почувствовал, так они затекли.

— Сядь! — Моник поняла, что я беспомощен и напоила меня сама, поднеся к потрескавшимся губам миску с водой. — Будем считать, что наш первый разговор окончен. Но это не значит, что я тебе поверила! Помни, Джон: я очень тепло к тебе отношусь, но это, увы, ничего не меняет. У меня много способов вытащить из тебя правду, так что хорошенько подумай в трюме. Если захочешь что-то сказать — крикни страже, и тебя отведут ко мне даже ночью.

Идти я не мог и обратно в клеть меня приволокли под руки.

— Поздравляю с боевым крещением! — весело поприветствовал меня Дюпон. — Но, как я вижу, это только начало! Поверь, скоро ты узнаешь, как счастлив человек, у которого ничего не болит. О, это высшее наслаждение! Но понимают это лишь те, кто рычит от боли.

На мое счастье, француз ошибся. Ночью начался шторм и уже скоро нас кидало по клети, словно кукол. Сперва мы цеплялись за прутья, но к полудню силы оставили нас. Испанцы не принесли нам ни еды, ни воды, а судя по доносящимся сверху крикам, кораблю приходилось несладко.

— Видать, у Моник морская болезнь! — предположил Дюпон, когда нас вместе швырнуло в угол. — Иначе давно бы за тобой прислала, ей любая погода не помеха!

Благодаря дельфину, который так помогал и «Устрице», и «Ла Навидад» в плаваниях, я до той поры не испытывал на себе силы настоящего шторма. Теперь мне пришлось узнать и что такое морская болезнь, да еще в довольно неподходящий момент — мне и так было несладко. Шторм бушевал пять дней, редкость даже для весны, и все это время я думал, что вот-вот умру. Стража лишь пару раз подавала нам кувшин с водой, а о сухарях никто даже не вспоминал.

Проснувшись как-то утром, я с удивлением понял, что шторм кончился и стоит чудесная погода. Сквозь щели пробивались солнечные лучи, а мои товарищи спали. Все, кроме Дюпона, который скорчился в углу, пытаясь что-то расслышать. Он прижал палец к губам, послушал еще немного и подошел ко мне.

— Насколько я понимаю испанский, дела у эскадры неважные! Пять кораблей потерялись во время шторма. К тому же нас снесло намного южнее Панамы, и где теперь искать Дрейка, адмирал не знает.

— И что это означает для нас?

— Да тоже мало хорошего! Капитан Кристин теперь не представляет, где мы.

Да, это была скверная новость. Я и так не знал, что думать: «Ла Навидад» не преследовал испанскую эскадру, а сразу ушел за горизонт, пользуясь превосходством в скорости. Может быть, Кристин хотела устроить засаду у берегов Панамы? В таком случае, она просчиталась.

Еще сутки прошли спокойно, а потом нам, всем пятерым, связали руки за спиной и вывели на палубу. Адмирал и Моник сидели в креслах, старик держал ее за руку. Выглядела она бледной и осунувшейся — видимо, Дюпон был прав насчет морской болезни.

— Возможно, кто-нибудь из вас хочет по доброй воле рассказать что-нибудь еще, утаенное на допросах? — спросил адмирал. — Поверьте, сейчас самое время.

— Граф, я же говорила вам: они упорствуют и имеют на то причины…

— Да, да! — он погладил Моник по руке. — Эти люди имели сношения с демонами и прочими порождениями ада… Неужели даже страшный шторм не заставил вас подумать о раскаянии? Мы были на краю гибели!

— Что до нас, — заметил Дюпон, — то мы по-прежнему там, на краю.

— Так отойдите от этого края! — граф рассердился. — Я многое передумал во время бури… И понял, что взял на себя слишком много, что грешен и нуждаюсь в покаянии. Я слишком стар!

— Ну что вы, граф! — Моник поморщилась, что должно было обозначать улыбку. — Вы мужчина в расцвете сил и мудрости.

— Нет, я слишком стар! — капризно возразил Ампурия. — Не знаю, увижу ли опять Арагон, в котором не был шестнадцать лет, увижу ли внуков… Господь послал мне бурю, чтобы я образумился. А то ведь и правда, раскукарекался, как молодой петушок: остановлю Дрейка, найду остров Демона, перенесусь со своей эскадрой в прошлое и прекращу морской разбой… Глупость и грех!