Покаяние - Коваль Кристин - Страница 5

– Возможно. – Дэвид не то чтобы отмахивается от Энджи, но по его тону ясно, что он не согласен. Он берет с подоконника фотографию и протягивает Мартине. – Снято два года назад, до диагноза Нико, тогда врачи еще думали, что он хуже учится и странно себя ведет из-за Аспергера или СДВГ. Норе тогда только поставили скобки из-за какого-то не того расстояния между зубами.

Нико в центре фотографии, вокруг – Дэвид, Энджи, Нора и Ливия. Нора улыбается широкой, во весь рот, улыбкой, и вспышка отражается от ее скобок. Ее волосы заплетены в толстую и блестящую французскую косу, перекинутую через плечо. Она стоит и сутулится так же, как Дэвид. И вообще она вся в него: ярко выраженные скулы, брови дугой, бледная кожа. Нико тоже улыбается. Он не похож ни на Дэвида, ни на Энджи, и Мартина спрашивает себя: может, это еще один ранний, скрытый симптом хореи Гентингтона? Она знала, что, если худеет лицо, это может быть признаком нейродегенеративного заболевания, потому что у Сайруса было несколько таких пациентов. С другой стороны, может, лицо человека, которым он мог бы стать, просто пряталось за мальчишеским обаянием, за подбородком с ямочкой и гладкими щеками. Ливия, чьи голова и тело ссохлись в несколько раз по сравнению с прежними размерами, как если бы она попала в руки древнего охотника за головами, крепко обхватывает Нору одной рукой, будто желая защитить внучку от неведомой опасности.

Мартина наконец добирается до дома и с облегчением видит, что Джек не описался. Если он дает осечку, то страдает всегда старый персидский ковер Сайруса под обеденным столом, и избавляться от запаха становится все труднее. Контролировать перевод Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей, разговаривать с Шиханами, отвечать на вопросы прессы – все это заняло больше времени, чем она ожидала. Джек с надеждой машет хвостом, и она улыбается ему, как будто он умеет считывать эмоции.

– Отлично, Джек. Хороший мальчик. – Слава богу, что в мире есть собаки. Он всякий раз радуется ее приходу – неважно, как долго ее не было. Она ерошит лохматую шерсть у него за ушами. – Пойдем гулять.

Они оказываются на кладбище, где Джек больше всего любит играть, а Мартина – думать. Громадный участок, занятый травой и могилами, огорожен забором из проволочной сетки, а смотритель не против, чтобы собаки бегали здесь без поводка. Обычно Мартина и Джек встречают здесь соседей – и людей, и собак, – и игры спасают Джека от одиночества. Она морщится, когда Джек задирает лапу и метит надгробие Этель Суини, одно из старейших на этом историческом кладбище, и Этель, скорее всего, это не понравится, но, прежде чем Мартина успевает отчитать Джека, он устремляется к золотистому ретриверу, с которым дружит.

Мысль о том, чтобы обсуждать с кем-то прошедший день, случившееся с Нико и Норой и положение Энджи и Дэвида, кажется невыносимой, и Мартина сворачивает с главной дорожки налево, чтобы не столкнуться с хозяйкой ретривера. В этом теле среднего возраста сидит старая дева-сплетница, которая вытянет из Мартины столько информации, сколько сможет. Где были родители? Нора что, сумасшедшая? Как она могла застрелить родного брата? Нико страдал перед смертью? Она наверняка каким-то образом сумела разузнать достаточно, чтобы Мартина задалась вопросом, не проболтался ли кто-нибудь в участке, а все остальное, что ей бы удалось выспросить у Мартины, разнеслось бы по всему городу и оказалось в новостях. Пресса уже зацепилась за это происшествие, и последнее, чего Мартине бы хотелось, – это выдать какую-нибудь подробность, которую репортеры могут использовать, чтобы перекроить историю на свой лад, представить все не так, как было на самом деле, или изобразить Нору злодейкой – в зависимости от настроения. Окружному прокурору предстоит переизбираться, и общественное мнение будет иметь вес. Хоть Мартина и не занимается делами несовершеннолетних убийц, она знает: то, как освещают дело Норы, нужно тщательно контролировать.

Она оказывается у могилы Дианы, рядом – почти такая же, в ней лежит покойный муж Ливии Роберто. С другой стороны заготовлено место для Ливии, но не для Энджи: либо они уверены, что их старшая дочь бессмертна, либо предполагают, что она упокоится на участке Шиханов рядом с Дэвидом.

Девяносто первый. Та старая история до сих пор не дает Мартине покоя. Как это ее вынудили защищать Нору, когда все эти годы она всеми силами старалась избегать этой семьи? Она не ходила в их итальянский ресторан «У Делука», а завидев на тротуаре Ливию или Роберто, переходила на другую сторону улицы. В конце концов Роберто умер, а у Ливии начался Альцгеймер. К тому времени Энджи уже была замужем за Дэвидом, преподавала в школе рисование и была занята материнскими заботами и собственной жизнью, и Мартина расслабилась и решила, что о прошлом можно забыть.

Встречая Энджи в городе, она воспринимала ее как человека, которым та теперь и была, – как взрослую женщину, живущую собственной жизнью, а не бывшую девушку Джулиана. Нико и Нора часто играли на детской площадке, мимо которой Мартина проходила во время прогулок, и иногда она приглядывала за ними. Это, в конце концов, дети Энджи. Нико был подвижный и шумный, постоянно бегал и смеялся, излучая проказливость, которую она так любила в маленьких Джулиане и Грегори, и светловолосый, как когда-то Джулиан. Нора была поспокойней, из тех детей, что порой залезают на дерево, чтобы почитать в укромном уголке, но в основном она была рядом с Нико. Если бы Джулиан и Энджи не расстались, это могли бы быть ее внуки, и иногда Мартина представляла, каково было бы играть с ними, качаясь с Нико на качелях-балансирах, или качать в подвесной Нору. Уже тогда Мартина подозревала, что своих внуков у нее, возможно, не появится. Джулиан наконец женился, но он и его жена Маюми уже в том возрасте, в котором детей может и не получиться, а Грегори, одержимый путешествиями журналист, вечно где-то разъезжает, освещая то геноцид в Мьянме, то засуху в Сомали, то лесные пожары в Австралии, поэтому мечты о внуках Мартина держала при себе. Она махала Энджи издали, но никогда не останавливалась поздороваться.

Дети росли, и Мартина встречала Шиханов в городе реже и реже. А если встречала, то Дэвида с ними никогда не было – он работает в национальном парке «Черный каньон Ганнисона» и, должно быть, тратит на дорогу туда и обратно по многу часов. Некоторые рейнджеры уезжают туда сразу на несколько недель, и Мартина думала, что Дэвид так и делает. Иногда на тропе у реки она видела, как Нора рисует за мольбертом пейзажи, и Нора обычно улыбалась и махала ей, наверное даже не зная, кто Мартина такая – просто какая-то женщина из их города, – но сегодня в тюрьме Мартина увидела Нору впервые за несколько месяцев. В какой-то момент из счастливой сестренки, носившейся с братом на площадке, она превратилась в девочку-подростка, которая застрелила его.

Реконструировать прошлое таким образом, чтобы увидеть в произошедшем хоть какой-то смысл, кажется невыполнимой задачей. Напряжение этого дня поднимается в груди, как будто на Мартину уселся сам дьявол и своим весом ломает ей ребра, вынуждая чувствовать все то, что она чувствовать не хочет. После первого инфаркта Сайрус сказал ей, что боль была такая, будто на груди у него сидит слон. После второго, который и убил его, Мартине казалось, что сердце у нее разрывается, но сегодня она испытала ту боль, что описывал Сайрус. Ей впору бы чувствовать облегчение, потому что эта боль не из-за инфаркта или слона, но не получается, потому что эта боль – из-за всего мира, трагедии которого всей тяжестью давят на ее легкие. Из-за стресса от того, что нужно решить нерешаемую головоломку, найти логику в абсурде. Из-за того, что это касается Нико, и Норы, и Дэвида, и Энджи. Прежде всего Энджи.

Энджи чувствует эту же боль, но не может ее выразить. В своем доме с облупившейся лиловой краской она сидит на выбеленном временем и солнцем диване и едва дышит. Легкие и сердце устроены так, что работают независимо от мозга, автоматически, но теперь она обнаруживает, что должна отдавать им команды. Вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть, выдохнуть. Биться, биться, биться. Если мысли разбредаются и она теряет концентрацию, то, возвращаясь к управлению сердцем и легкими, обнаруживает, что не дышала, а стук сердца утих до эха.