Покаяние - Коваль Кристин - Страница 6

Сидя за кухонным столом, Дэвид отмечает на распечатанном календаре обозначенные Мартиной важные даты:

Дэвид действует скрупулезно и методично, дату подчеркивает синей ручкой, а мероприятие записывает зеленой. Мартина сказала, что это расписание неточное, что эти даты актуальны только в рамках системы ювенальной юстиции, и если прокурор решит предъявить Норе обвинение не как несовершеннолетней, а как взрослой, то они поменяются. Все поменяется. Когда Дэвид указал на очевидный, казалось бы, факт, что тринадцатилетняя Нора вообще-то несовершеннолетняя, Мартина посмотрела на него, на Энджи и покачала головой. Дэвид увидел в ее глазах жалость и понял, о чем она думает: больше они с Энджи не вынесут. Он не стал спорить. С этим они будут разбираться, когда придет время. Пока что он сосредоточится на этих датах. На третий день на слушании по вопросу содержания под стражей утвердят помещение Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей. Мартина выразилась ясно: судья не одобрит ни освобождение под залог, ни домашний арест, только не в случае с убийством. Было сложно разобрать все, что говорит Мартина, потому что в ушах у него все еще звенело, то ли из-за выстрелов, которые они услышали в ночи, то ли просто из-за всего происходящего, но потом он погуглит, что такое заявление подсудимого и как проходит вынесение судебного решения. Едкий запах пороховых газов от его пистолета Sig Sauer сорок пятого калибра до сих пор стоит в ноздрях, хотя Энджи говорит, что ничего не чувствует. Он высмаркивается так рьяно, что закладывает нос, и возвращается к календарю. Закончив, надевает на обе ручки колпачки и встает, чтобы повесить на холодильник следующие шесть месяцев своей жизни, Нориной жизни, но обнаруживает, что не может сделать ни шагу, и смотрит на свои ноги, до сих пор обутые в ботинки, в которых он пошел утром к Мартине.

2. Октябрь 2016 г

Энджи не может не возвращаться мыслями к той ночи. Тогда она ложилась спать, думая о предстоящей неделе. Неделе, которая, как она думала, будет совершенно такой же, как и все недели с тех пор, как в прошлом году Нико заболел: походы по врачам; физио- и психотерапия; возить Нико по всем этим врачам; выкраивать время, чтобы отвезти Нору на футбол или в школу, или намекнуть ей, чтобы она сама нашла, с кем доехать. Стирка, готовка, уборка. Визиты к матери. Садиться в машину, ехать, вечно куда-то ехать. Помогать Нико с уроками, чтобы он не отстал еще больше. Если вдруг выдастся немного свободного времени, купить продукты; в противном случае их покупал Дэвид. Разбираться с депрессией, которая появилась у Нико после того, как он погуглил ювенильную хорею Гентингтона и понял, что в конце концов у него разовьется деменция («Как у бабушки Ливии?» – спросил он с ужасом в глазах) и в следующие пять-десять лет он умрет. Энджи старалась сохранять оптимизм перед лицом совсем не оптимистичного прогноза, но под конец каждого дня опускалась на кровать совершенно без сил.

В следующую секунду их с Дэвидом разбудили выстрелы – громкие хлопки, выдернувшие их из глубокого сна. Сначала они подумали, что кто-то бросил в окно камень. Но, выскочив из спальни, они увидели, что в коридоре стоит Нора, все в тех же трениках, которые она носила три последних дня, и держит у уха телефон.

В другой руке у нее был пистолет Дэвида, на лице – красные брызги. На мгновение Энджи задалась вопросом, почему это Нора рисует среди ночи, но в комнате Нико была кровь, столько крови. Она слышала, как рявкает Дэвид, отдавая кому-то приказы – видимо, ей, вряд ли Норе, – но Энджи застыла на месте и могла только смотреть, как он зажимает раны Нико полотенцами. Через десять минут приехала полиция и скорая, их с Дэвидом оттеснили из спальни Нико в коридор. На подъезде к дому вспыхивали сине-красные мигалки, а на улице собрались соседи. Звон в ушах Энджи отдавался ревом, и он, подобно взлетающему самолету, который не сбавил обороты двигателя, перекрывал все остальные звуки. Остаток той ночи затянут мраком, как исполосованная широкими злыми мазками черного неудавшаяся акварель. Энджи не помнила, каким в последний раз видела Нико, обернулась ли, чтобы посмотреть на него или упустила шанс.

С тех пор она снова и снова спрашивает Дэвида, что было дальше. Каждый раз он бесстрастно отвечает одно и то же, не показывая, как всегда, своих чувств. Стоя на газоне перед домом, они поговорили с шерифом Нельсон, Игнасио и Колин в это время разговаривали с Норой в полицейской машине. Нико вынесли в черном мешке на молнии – ее ребенок в мешке для трупов, – в такие же мешки, но поменьше, для вещдоков, сложили Норину окровавленную одежду, а саму Нору увезли в наручниках.

– Дальше я помню, – говорит обычно Энджи в этот момент пересказа.

Но она не хочет помнить. Ей казалось, да и сейчас кажется, что она застряла в альтернативной реальности, в узком тоннеле, и задыхается между его сжимающихся стен. Может, поэтому она и просит Дэвида снова рассказать, как все было той ночью. Это похоже на кошмар, который раньше снился ей раз в несколько лет: когда во сне кто-то умирал, и она просыпалась, зная, что это не по-настоящему, хотя ощущения были практически осязаемы. Дернувшись так, будто ей врезали под дых, она с колотящимся сердцем и собравшимся под грудью потом вырывалась из хватки страха, смутно понимая, что нужно проснуться полностью, и тогда кошмар исчезнет, а утром позвонить тому, кто, как ей показалось, умер, и услышать его или ее голос. И когда Дэвид в очередной раз пересказывает те события, ей на самом деле хочется, чтобы он сказал, что вот это кошмар, чтобы разбудил ее и утешил, а потом приоткрыл двери детских и показал ей, что дети спят и грудь у них поднимается и опадает в такт дыханию.

Реальность, однако, настойчива. Каждый день Энджи просыпается в кошмаре. Полицейские наконец сняли с детских комнат сигнальные ленты, но двери до сих пор закрыты, а на косяке остался кусочек ленты, желтое напоминание, которое она не может отодрать, потому что не может заставить себя к нему прикоснуться. Дэвид отвез матрас Нико на свалку и заказал новый. Энджи убрала комнату Нико и средствами, от которых раскалывалась голова, оттерла с ковра и стен кровавые брызги. Перебрала полки и засунула в шкаф его рюкзак, даже не открыв и не посмотрев, что внутри. В комнате Норы не было крови, но Энджи убралась на полках, застелила постель, постирала раскиданную по полу грязную одежду и разложила ее по ящикам. Дэвид хотел отвезти кое-какую одежду Норе, и они сильно из-за этого поругались, потому что Мартина сказала, что в центре временного содержания дети носят спортивные костюмы государственного образца. Какой смысл везти Норе одежду, которую ей не дадут надеть, но Дэвид настоял на своем, а потом, вернувшись после посещения, затолкал джинсы и футболки не в те ящики. Энджи не могла разобраться, что тревожит ее больше: образ Норы в тюремной робе или то, что Дэвид считает, что можно (или нужно) отвезти ей свежую одежду. Нора убила Нико. Своего брата, их сына. Он что, этого не понимает?

Комнаты обоих их детей (мертвый ребенок все еще считается «ее» ребенком?) находятся на первом этаже, одна – слева в начале коридора, другая – справа в конце, коридор словно пуповина, соединяющая детей, которым не довелось жить вместе в матке, но которые жили в соприкасающихся мирах. Каждый день Энджи шагает из одного конца дома в другой, начиная от входной двери и проходя через гостиную, дальше – на кухню и по коридору мимо комнат детей и их ванной, а потом обратно, снова и снова. Дэвида нет, он или на работе, или навещает Нору, и Энджи только и может, что ходить туда-сюда, чтобы не дать колотящемуся сердцу разорваться, а кипящим мыслям – перелиться через край. Она чувствует биение пульса в лице, в ладонях, во вздувающейся вене на шее и считает количество шагов в каждом направлении. Когда она разговаривает по телефону с Дэвидом или Мартиной – единственными, с кем она сейчас готова говорить, – то смутно понимает, что говорит слишком быстро, не успевая за словами так же, как не успевает за собственными мыслями, но притормозить не может. Штаны у нее стали болтаться на бедрах, и Дэвид, придя домой с работы, заставляет ее выпить воды, а еда застывает у Энджи во рту, словно сохнущий на солнце цемент, и она не может пересилить себя и проглотить хоть кусочек. Штаны болтаются из-за того, что она ничего не ест, или из-за постоянной ходьбы, или из-за сердца, которое не унимается, – откуда ей знать, от чего именно, и всякий раз, когда она говорит это Дэвиду, он хмурится и упрашивает ее съесть кусочек тоста с арахисовой пастой, посидеть с ним на диване и глубоко подышать, но она может думать только о новом матрасе, который он заказал, и всякий раз оборачивается к нему и повторяет один и тот же вопрос: