Покаяние - Коваль Кристин - Страница 7

– Но кто будет на нем спать?

Похороны камерные, потому что Энджи не хочется встречаться с толпой людей, знающих, что один ее ребенок убил другого. Она погуглила Нико и Нору, хотя знала, что лучше этого не делать, и поиск выдал кучу статей из СМИ по всей стране. Риски хранения оружия дома, склонность современных подростков к насилию из-за видеоигр и фильмов… В других статьях гадали: может, это все наркотики или проблемы с психикой. Из-за того, что Нора несовершеннолетняя, в большинстве случаев ее называли «тринадцатилетней сестрой» Нико, но у него только одна сестра, других братьев и сестер нет, так что было очевидно, о ком речь. Самым милосердным оказался «Лоджпол леджер» – голые факты, упоминается только Нико и его лыжные достижения до болезни, но Энджи совершила ошибку и зашла в комментарии, из-за которых расплакалась: всякие тролли выставляли Нору злодейкой или обвиняли ее и Дэвида, называя никудышными родителями. С тех пор Энджи, выходя из дома, старается не встречаться ни с кем взглядом и смотрит или в землю, или на свою обувь, или в небо.

В католической церкви Святого Иоанна Крестителя, правда, нет посторонних, только отец Лопес, Дэвид, Мартина и родители Дэвида. Норы нет: прокурор не дал ей разрешения приехать на похороны. И нет Ливии, потому что Энджи не сказала ей о гибели Нико, и похороны только привели бы ее в замешательство. Мать Энджи уже давно перестала узнавать Нико и Нору и чаще всего не понимает даже, кто такая Энджи. Но даже если бы Ливия осталась самой собой, она все равно больше любила Нору. Похороны забытого внука, убитого любимой внучкой, слишком бы ее растревожили.

Хоронят в закрытом гробу. В похоронном бюро скрыли отверстия от пуль в теле Нико, но полностью отреставрировать его лицо не смогли. Дэвид сказал об этом Энджи накануне вечером, осторожно выбирая эти слова, будто тоже боялся произнести вслух настоящие, уродливые, и Энджи кивнула в ответ, испытав облегчение от того, что у них общий страх. Ей казалось, что только это теперь и было у них общее, только этот страх и не давал ей высказаться: в похоронах виноват он, в том, что в доме был пистолет, виноват он, во всем виноват он.

Конечно, Энджи бывала на похоронах и раньше. Хоронила сестру, отца. Оба раза плакала. И четыре года назад всплакнула на прощании с начальником их пожарной части, который погиб не в пожаре, а в аварии, хотя почти его не знала. Но сегодня она плакать не будет. Не потому, что не хочет. Просто не может. Она испытывает множество эмоций, целую круговерть эмоций, но только не те, что вызывают слезы.

Пока идет заупокойная месса, Энджи не сводит глаз с гроба. Он больше, чем те, в которых обычно хоронят детей, потому что Нико был крупным для своего возраста, и это выглядит как издевательство: в гробу для взрослого лежит тот, кто взрослым так и не стал, ребенок, которому уже не дожить до исполнения своих мечтаний. Когда поведение у Нико испортилось впервые и врачи диагностировали у него синдром Аспергера и СДВГ, Энджи скорректировала свои мечты относительно его жизни. Пусть он не пойдет в Миддлберийский колледж или Род-Айлендскую школу дизайна, но они помогут ему выбрать подходящий колледж, подходящую работу. Может, он найдет работу на воздухе, будет рейнджером или тренером по лыжам, его особенности не помешают ему добиться успеха в этих профессиях. Потом, когда оказалось, что первый диагноз неверный и что у Нико хорея Гентингтона, Энджи скорректировала свои мечты снова. Она думала, что у них впереди еще несколько нормальных лет, в течение которых он еще побудет обычным ребенком – будет ходить в школу, и, хотя он уже не мог соревноваться, они будут кататься вместе на лыжах, ездить на отдых в Диснейленд или на пляж, – они найдут способ втиснуть в эти годы как можно больше жизни, прежде чем болезнь возьмет свое, прежде чем деменция заберет его личность даже раньше, чем болезнь заберет его жизнь. Теперь остатки этих мечтаний покоятся в деревянном ящике. В этом ящике – ее сын, лежит на спине, руки вытянуты вдоль тела или, может, сложены на груди. Линии на светлом дереве собираются на углу гроба в дефекты-завихрения, прямо у металлической ручки, за которую кто-то возьмется, когда гроб будут опускать в землю. «Жизнь начинается в одном вместилище, – думает Энджи. – В матке. А заканчивается в другом. В ящике».

Неужели ей действительно придется оставить его в этом темном вместилище одного? Бросить его?

Ее желудок восстает против курящегося у алтаря приторного фимиама, и она вдыхает ртом и выдыхает носом, чтобы унять тошноту. В детстве она думала, что этот запах и есть Бог, но сегодня Бога, видимо, нет, иначе всего этого бы не было. Разве что – и при этой мысли сердце делает кульбит – все это ошибка, розыгрыш. Энджи оглядывается в ожидании знака. Знака от Бога, в которого верит ее мать, а она сама не верит. А еще лучше – не знака, а послания от сына. «Мама, я здесь». И теперь она слушает, но не отца Лопеса, а прислушивается, не раздастся ли голос Нико, который выделяет интонацией слова «я здесь», как в детстве, когда они играли в прятки, а она не могла его найти. Он выпрыгивал из своего укрытия (чаще всего им служила плетеная корзина с крышкой), и в глазах у него сверкали смешинки. «Я тебя обхитрил! Попалась!» Четырехлетними пухлыми ручками он хватал ее щеки и растягивал в улыбке. Она помнит, какие мягкие у него были пальчики, которые, если он лазил в банку с медом в кладовой, липли к ее коже.

И теперь она ждет, затаив дыхание. Она надеется.

Но ничего не происходит. Нико здесь нет. Нико нет нигде.

Единственный звук в церкви – это чуть гнусавый голос отца Лопеса, который читает Отче наш и Аве Мария.

Бога здесь нет. И там тоже. Бога нет нигде.

Безрадостный истерический смех, который она едва сдерживает, угрожает вскипеть и выплеснуться наружу. Доктор Сьюз распевает свои рифмы[2] во время отпевания ее сына. Ни там, ни здесь, нигде.

В голове вертятся вопросы. До этого мгновения Энджи винила в случившемся главным образом Дэвида, ведь пистолет его, но теперь принимается за себя. А что сделала она, что она за мать, раз позволила такому случиться? Как так вышло, что она – мать тех детей, о которых пишут в интернете? Может, те тролли, что обвиняют во всем ее, правы. Может, она плохая мать. Может, это она виновата.

Она замечает на платье катышек и отрывает его, затем подцепляет вылезшую из шва нитку, дергает и тянет, пока та не вытаскивается до конца. Принимается за другую нитку, но Дэвид подталкивает ее локтем и качает головой, будто она ребенок, который хулиганит во время мессы. Ее охватывает отчаянное непреодолимое желание вытащить из платья все нитки, а потом вшить обратно, так, как Ливия штопала бы острой иглой порванную рубашку.

Мелькает мысль, что лучше бы она сейчас хоронила мать, тогда, по крайней мере, жизнь шла бы своим чередом, как полагается. При этой мысли Энджи сильно бьет себя по лицу, рука поднимается как будто по собственной воле и ударяет ее по скуле, боль пропитывает кожу будто дождь: то же самое, должно быть, чувствовала ее мать, когда умерла Диана, но только Ливия наверняка предпочла бы, чтобы это Энджи умерла, виня ее так же, как Энджи винит Нору. Когда ладонь Энджи с громким шлепком соприкасается с ее щекой, на нее оборачиваются пораженные родители Дэвида, и он отводит ее руку от лица и сжимает.

Как ей осознать смерть Нико, смерть своего ребенка?

По щеке разливается жар – от жестокости, от физической боли, – и Энджи радуется, потому что это она хотя бы понимает, а потом увидит на щеке оставшийся от ладони след: контуры пальцев, похожие на кружево из кровоподтеков.

После похорон они расходятся из церкви в разные стороны: Энджи едет к Ливии, а Дэвид – к Норе. На пустой парковке он стоит, взявшись одной рукой за дверцу своего черного пикапа, а Энджи дрожит возле своего минивэна, и он выжидающе смотрит на нее.

– Тебе бы Нору навестить, а не мать, – говорит он. Голос у него напряженный, то ли от усилия, которого потребовали эти слова, то ли оттого, что он сдерживается, чтобы не сказать других слов. Он не брился уже несколько дней, и щетина кирпичного цвета только подчеркивает его осунувшийся вид, подобно красным сережкам на бледном тополе в конце зимы.