Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 228

– Вперед. – Я поднялся в кузове пикапа во весь рост, лязгнув броней. – Ольгерд Святославович, вы не не могли бы…

Горчаков молча кивнул, шевельнул рукой, и кабина пикапа начала стремительно обрастать льдом. Материала вокруг было в избытке, так что заклинание вышло на славу: буквально через несколько мгновений сразу несколько автомобилей получили не слишком симпатичную, зато надежную и толстую броню – во всяком случае, спереди. И даже вместо стекол на внедорожниках остались лишь прорези примерно в ладонь шириной.

Вполне достаточно, чтобы выдержать десяток‑другой пуль. От высокоранговых боевых заклинаний такой доспех, конечно, не спасет, но в усадьбе наверняка уже нет тех, кто сможет пробить магию Горчакова. Одаренные гости из столицы вряд ли захотят умирать за чужие владения, а сами Зубовы…

Сами Зубовы мне уже не страшны – даже вместе взятые.

Пикап взревел мотором и покатился дальше по улице, загребая снег ледяной бронированной мордой. Я лишь краем глаза поглядывал на машины позади – все мое внимание сейчас было приковано к окнам домов. Богатых и солидных, двухэтажных – под боком у князя селились самые сливки местного общества. У хозяев наверняка было и какое‑никакое оружие, и те, кто умеет с ним обращаться, однако вставать на защиту Зубовых они почему‑то не спешили.

Наоборот, дома выглядели так, будто их владельцы дружно решили укатить куда подальше, прихватив с собой и прислугу, и домашнее зверье. Повисшую над Гатчиной тишину нарушал только шум моторов и хруст снега под колесами, в сугробах у дороги не было даже следов, а зашторенные окна напоминали пустые глазницы черепа. Только в одном на втором этаже слегка шевельнулась занавеска, и я успел заметить встревоженное старушечье лицо. Которое, впрочем, тут же исчезло, стоило мне чуть повернуть голову – играть со мной в гляделки бабуся явно не собиралась.

Хоть и оказалась отважнее всех жителей Гатчины вместе взятых.

Через минуту или две дома остались позади, и превратилась в кое‑как раскатанную внедорожниками снежную колею. Наверняка где‑то под ней скрывался и асфальт – Зубовы вполне могли позволить себе проложить дорогу до самого крыльца – но сейчас и усадьба выглядела чуть ли не заброшенной.

Но я чувствовал… нет, даже не Дар, хоть он и тоже присутствовал за каменными стенами. Что‑то другое. Куда тоньше и одновременно куда масштабнее, чем магия. Тревогу, чужие нервы, которые понемногу натягивались, как струна, готовясь то ли лопнуть, то ли выдать запредельно высокую истеричную ноту.

Кто бы ни остался в родовом гнезде Зубовых, сил у них было немного. А желания драться – и того меньше. Даже чары, когда‑то созданные защищать усадьбу и ее хозяев, будто скукоживались по мере того, как мои машины приближались.

Их я почти не боялся. Местная магия явно уступала той, что окружала Гром‑камень. Слишком далеко от Пограничья стояла усадьба, и слишком мало врагов осталось у построивших ее Зубовых. Их сиятельства наверняка могли прикрыть свой дом хоть целым куполом и наплести боевых чар в три‑четыре слоя, но ограничились простенькой охранной системой. Вроде этакой магической сигнализации. Или сторожа, которому не выделили ни собаки, ни ружья, ни даже крепкой палки – только свисток.

И то не слишком громкий. Когда между капотом пикапа и крыльцом осталась сотня шагов, магия ожила. Невидимые нити потянулись в сторону здания, и я почти физически почувствовал, как завибрировал эфир. Магия отчаянно надрываясь, пытаясь предупредить хозяев, но слушать ее безмолвные вопли, похоже, было уже некому: их сиятельства князья не стояли у родового алтаря и даже не пытались атаковать. Может, старик Зубов и вовсе не обучал сыновей таким тонкостям, и никто из них даже в самом страшном ночном кошмаре не мог представить, что однажды враг постучит в дверь.

А я как раз собирался заняться именно этим.

– Останови здесь, – скомандовал я, поднимая руку. И, развернувшись к машинам позади, пояснил. – Дам их сиятельствам возможность проявить благоразумие. Вдруг получится хотя бы сейчас обойтись без крови.

– Благоразумие? Зубовы? – Горчаков мрачно усмехнулся. – Надежды юношей питают… Но можете попробовать, Игорь Данилович. Если, конечно же, хотите.

Я не хотел. С осени у меня накопилось к соседям достаточно претензий, чтобы единственным желанием сейчас было превратить усадьбу в дымящиеся развалины. Но штурм мог стоить жизни моим людям, и к тому же…

К тому же у всего, что сегодня случится, непременно найдутся свидетели. И рано или поздно – а скорее даже прямо сегодня – вести с Пограничья доберутся и до Москвы. И когда какой‑нибудь чинуша отправится на доклад к его величеству, тот наверняка пожелает услышать подробности. И узнает, что я честно предоставил Зубовым возможность избежать драки.

А уж как они ей распорядились – их дело.

– Платон Николаевич! Уверен, вы сейчас здесь!

Я говорил не так уж громко, но акустика у невысокого холма между озерцами оказалась прекрасная: мой голос гремел и поднимался вверх, набирая силу, и за стенами усадьбы наверняка слышали все до последнего слова.

– Уверен, вы не больше меня хотите проливать кровь. И пока еще не поздно остановиться, – продолжил я. – Предлагаю вам и вашим людям сложить оружие и сдаться. И тогда – клянусь своим именем – сегодня больше никто не умрет!

Ответом мне было молчание. Только где‑то едва слышно скрипнула оконная рама.

– Если же вы откажетесь, – Я сделал небольшую паузу, – то ровно через минуту мы двинемся к дому, зайдем внутрь и убьем каждого, кто посмеет оказать сопротивление. Однако безоружных я обещаю…

На этот раз договорить мне не дали. То ли Зубовы, наконец, приказали стрелять, то ли у кого‑то из гридней или прислуги просто не выдержали нервы, окно на втором этаже выплюнуло огонь и дым, и броня на радиаторе пикапа брызнула ледяным крошевом.

– Вот вам и ответ, друг мой, – вздохнул Горчаков. – Желаете продолжить речь?

– Ни в коем случае. – Я оперся ладонью на крышу кабины. – Хватит с нас разговоров. За мной!

Рессоры пикапа жалобно застонал под весом моего закованного в металл тела, и в следующее мгновения я скатился по капоту и с лязгом ступил в снег. Остальные тут же рванули следом, но все равно отстали – даже в доспехах состязаться со мной в скорости смогли бы разве что Горчаков с Галкой. Но они не спешили, явно предпочитая работать издалека.

Старик не стал тратить ману на боевые заклинания и, как всегда, сработал изящно, ловко и без ненужного шума. Не успел я сделать и пары шагов, как снежная шапка, свисающая с крыши усадьбы, набухла и повисал вниз, закрывая окна и на глазах застывая полупрозрачным монолитом. Судя по шуму, зубовские пытались сбить ее руками и прикладами, но, конечно же, не сумели – магический лед по прочности немногим уступал оружейной стали.

Попали в меня всего раз или два – на первом этаже стрелков почти не было. Кираса доспеха сердито лязгнула, отбивая пули, и я тут же ударил в ответ, одним взмахом руки всаживая Огненные Шары в два окна справа. Раздались вопли, грохот, и стекла вылетели наружу вместе с осколками рамы.

Левое крыло усадьбы огрызалось немногим дольше. Гридни под прикрытием Горчакова не одолели и половины пути, но прямо у стены вдруг мелькнула почти невидимая тень. Галка пролетела над сугробами, едва касаясь ботинками тонкой снежной корки, и прямо на ходу разрядила штуцер. Я даже и представить не мог, что человек – пусть и Одаренный – способен орудовать спуском и скобой затвора так проворно. Четыре выстрела слились в непрерывную очередь, и отвечать изнутри было уже некому.

– Отстаешь, князь! – Галка показала мне язык и, закинув штуцер за спину, достала из ножен короткий слегка изогнутый клинок. – До встречи внутри.

Она, разумеется, выбрала самый короткий путь – через окно. Я же направился к крыльцу – в самый раз для бронированного по самую шею Одаренного, почти неуязвимого и для заклинаний, и для клинков и пуль.

Когда‑то усадьбу строили на совесть. А может, даже слегка укрепили чарами: могучая деревянная дверь выдержала магический удар, но от пинка латным сапогом все же сорвалась с петель, улетела куда‑то внутрь и, судя по жалобным воплям, снесла пару бойцов. Я с хрустом прошелся по ней, окончательно вдавливая бедняг в паркет, а их товарищи уже неслись ко мне со всех сторон, сжимая в руках клинки и топоры.