История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 5

Однако по опыту знала: сначала собираем все явки, пароли, фамилии и клички, а уже потом распускаем хвост и наводим порядок. А сейчас я тут просто гостья из будущего, которая напрочь забыла, как вести себя в приличном (или неприличном) обществе.

– Ты ведь знаешь, что я боюсь, матушка, – он поднял на меня полные горечи глаза. И этот взгляд, такой взрослый, такой несчастный, заставил меня на мгновение забыть о моих собственных приключениях с машиной времени.

– Кого боишься? – уточнила я, внутренне готовясь к рассказу про материнскую смерть и страх остаться одному.

– Боюсь, что ты и правда продашь усадьбу. Земли почти все уже у Харитоновых. Осталась одна деревня, да вот дом. Был бы жив папенька, ни за что бы не допустил, – он резко отвернулся, делая вид, что ему срочно понадобилось проверить наш завтрак в печи. Но я, как бывший опер, по вздрагивающим плечам сразу поняла: мальчишка борется со слезами.

Причём отчаянно и с переменным успехом. Ого. Так это я, оказывается, тут главная злодейка, которая собралась все продать? А я-то думала… блажная мать без ума и характера.

Мне захотелось погладить его по голове, как когда-то я гладила своих горе-подопечных, которые мне доверялись. Но я одёрнула себя. Сентиментальность – последнее, что нужно сейчас. Да и пугать его своими… вернее, матушкиными переменами было нельзя.

Мне нужны факты, факты и ещё раз факты. А потом уже можно будет включать режим учителя и наставника. Как говорится: «не до жиру, быть бы живы».

– Ну, папенька, значит, не допустил бы, – пробормотала я скорее себе под нос, узнав ещё один факт. – А что, я уже обещала дом-то продать? Или это у тебя просто такие… подозрения?

Глава 5

Яичница оказалась не просто вкусной, она была шедевром кулинарного искусства, да ещё и приправленная ароматным маслом. Каждый кусочек таял во рту, заставляя меня на несколько блаженных минут забыть, что я нахожусь чёрт знает где, а сама теперь непонятно кто.

Мозг, измученный метаниями между прошлым и настоящим, с благодарностью принял этот питательный десант. А в желудке разлилось такое приятное тепло, что казалось, будто все проблемы мира могут подождать. Пока я поглощала остатки этой амброзии, мальчик, кряхтя и пыхтя, поставил на огонь чугунный чайник. У него, видимо, был свой собственный отлаженный ритуал. Чай он заварил на диво крепкий и ароматный, разлил по чашкам. И вот тут-то я и залипла. Чашки! Если всё остальное в этом доме кричало о суровой нищете и упадке, то чашки были прямо-таки посланниками высшего света.

Тонкий фарфор, расписанный золотыми вензелями, явно из дорогого сервиза. Выглядели они тут настолько инородно, что я чуть было не уронила свою.

«Ну хоть что-то напоминает о цивилизации.», – подумала я, делая первый обжигающий глоток.  В желудке разливалась приятная тяжесть, в голове как будто просветлело, и я решила, что самое время продолжить беседу.

Сейчас, пока мальчишка сыт и расслаблен, насколько это вообще возможно в его состоянии, можно вытянуть из него побольше информации.

– Ну что, Кузьма, – начала я, стараясь говорить максимально непринужденно, – вкусно, конечно, чуть язык не проглотила! Спасибо тебе! Так что там с этими Харитоновыми? Рассказывай по порядку, да без утайки. Память моя, поди, вернётся, но нам, как я поняла, ждать нельзя!

Не стала говорить больше ничего, но понимала и так, что ситуация аховая и не увидим, как вовсе на улице останемся.  Было немного стыдно, что играю в его матушку, но мне теперь положено было знать, что у сына на душе да в кармане. И как оно туда попадает. И в душу, и в карман.

Кузьма мялся. По-настоящему так мялся, будто ему предстояло не просто рассказать историю, а выдать государственную тайну, за которую полагался как минимум арест с конфискацией. Он теребил край своего замызганного кафтана, избегая моего взгляда. А потом все-таки решился. Голос его был глухим и надтреснутым, как старая доска.

– Как папенька помер, ты занемогла… а потом и совсем… – начал он, и в его словах проскользнула такая искренняя горечь, что моё напускное спокойствие дало трещину. – А тут его дружок Харитонов, пёсья морда…

 Я чуть не подавилась чаем. «Пёсья морда»! Ну, Кузьма, ну молодец! В другое время я бы, наверное, пристыдила его за такое нелитературное выражение, да ещё и при матушке. Но сейчас, честно говоря, было совсем не до такта и не до литературного языка. Я мягко погладила его по голове, стараясь придать своему лицу максимально сочувствующее выражение. А сама подумала: «Держись, Алла, не время показывать зубы. Сначала нужно все узнать, а потом уже хвост свой распушать и жизни учить».

 Мальчик, ободрённый моим взглядом, продолжил:

– Ну так вот, этот Иван, чтоб его свиньи сожрали, сначала приходил, мол, помочь, может, чем? А потом понял, что ты совсем не соображаешь, – он осторожно глянул на меня, а я покачала головой, мол, так и есть, не злюсь, – ну… не соображаешь, что творится. И жену привёз, вроде как поживём у вас весну, приглядим за вами.

Он ещё не договорил, а я уже поняла. В этой сказке про лисичку со скалочкой, где лиса хитростью выгоняет зайца из избушки, мы с Кузьмой, выходит, были теми самыми зайцами. И нас, похоже, уже очень скоро выкинут отсюда пинком под зад. Картинка вырисовывалась живописная: я – старая милиционерша и этот малец на улице без гроша и крова. Отличная перспектива!

– Ну они сначала земли выкупили. Почти все! А я и не знал, – Кузьма поднял на меня полные горечи глаза. И такая в них плескалась смесь обвинения и отчаяния, что я почувствовала себя настоящей предательницей, хотя и не имела к этой сделке никакого отношения. – Когда с Тимофеем поехал до деревни за молоком да прочей снедью, а там уже и приказчик другой, и народ нам в глаза не смотрит.

Он смотрел на меня так, будто я продала не земли, а почки этим Харитоновым, завернув их в подарочную упаковку. Но в то же время мальчик, видимо, так отчаянно хотел выговориться, раз у «матери» случилось столь внезапное «просветление».

– А Тимофей чего? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. При этом в голове крутилось: «Кто такой этот Тимофей? На кого хоть мне опираться можно?».

– А что Тимофей? Он говорит, управляющий здесь, в усадьбе нашей, уже и не он, хоть и бумаги все пока не подписаны, – мальчик махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

 Вот оно что! Значит, не только я тут «не своя», но и управляющий тоже на птичьих правах. Это уже интересно. Значит, есть кто-то, кто тоже заинтересован в возвращении порядка.

– Значит так… – я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. – Ты мне Тимофея привести сможешь? Он… он здесь вообще?

– А как же! Масло, думаешь, кто мне воровал? Апостол Михаил? – Кузя наконец-то выдал источник своего утреннего триумфа. – Меня в холодник не пустят, а на кухне пока наши есть. Вот Тимофей и носит провизию. Муку только вот закрыли. А с кухни больше не дают: купчиха жуть какая злая баба, сама теперь там отирается. Проверяет всё! – Кузя стиснул губы так, что аж побелели, и кулаком затряс, как заправский мужик, готовый в любой момент ринуться в бой с этой самой «злой бабой».

Ну, теперь понятно, почему он так трясся над мешком с яйцами. Наверное, это была целая спецоперация по изъятию продовольствия у врага.

– Ладно, веди Тимофея, – решительно сказала я. – Узнаем, что и как. И про этого Ивана Харитонова, и про его жадную жену. А документы я с кем подписывала? И где они вообще, бумаги наши? На дом, на землю? Что там ещё… Хоть что-то осталось?

Кузьма, услышав мое требование насчет Тимофея, удивился, но виду старался не подавать. Он лишь хмыкнул так, будто подобные просьбы были для него обычным делом, и с видом умудренного жизнью «тертого калача» полез под свою кровать.

Оттуда, из-под пыльного ложа, он вытащил неказистый деревянный ящик, подозрительно похожий на посылочный, и с глухим стуком водрузил его на стол.