История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 6

– Вот, чего смог собрать, а чего-то ты кидала сюда, говорила, что важное, – сообщил он, внимательно вглядываясь в мое лицо. Видимо, ждал какой-то реакции. Я радостно глянула на него и, улыбнувшись, погладила по голове.

– Вот повезло, так повезло мне с сыном! – тихо шепнула я. Неправда давалась мне ой как тяжело. В жизни я обманывала только по делу, да и то не серьёзно, не зло. А здесь… будто чувствовала, что любовь к нему сыграть не сумею. А ему это ой как надо. Больше, чем еды!

 Прищурившись от накативших слез, уставилась на ящик. Так-так. Значит, я тут не только усадьбами раскидываюсь, но и важные вещи куда попало швыряю? Ну что ж, по крайней мере, это объясняет, почему семейство на дне самом.

– Ладно, посмотрю, – пробурчала я себе под нос, начав ворошить верхние бумажки в ящике. Они были желтыми, будто не просто лежали тут годами, а хорошенько так мокли и потом высыхали на ветру, словно старые газеты, забытые на дачном крыльце. Местами текст был еле виден, а кое-где и вовсе расплылся.

 «Значит дом ещё наш…» – эти слова прозвучали у меня в голове, как заклинание. Потому что если почти все земли ушли Харитоновым, а дом ещё не совсем, то это уже хоть что-то. Поле боя, так сказать, ещё не полностью потеряно. Пока я разглядывала эти исторические артефакты, Кузьма вдруг подал голос, и в нем проскользнуло нечто такое, отчего у меня снова защемило сердце.

– Матушка, только ты пока больше не умирай, ладно? А то… – его глаза и правда наполнились прозрачной, будто горной, водой, отражая мой собственный растерянный образ. – А то я ведь сам-то не смогу.

 Моё сердце сжалось. Он смотрел на меня с такой детской искренней верой и беспомощностью, что я мгновенно забыла про бумаги, Харитоновых и даже про свою судьбу.

 Этот маленький человечек, такой на первый взгляд суровый и самостоятельный, на самом деле был совсем один, и я непонятно каким образом стала его единственной опорой. Мне даже показалось, что он дрожит слегка.

– Не бойся, Кузьма, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хоть и сама была на грани того, чтобы расплакаться. – Не умру. А если что, ты меня разбудишь, понял? Я притянула его к себе и, неловко обняв, поцеловала в рыжую, пахнущую сеном и немытыми волосами макушку.

И в этот момент, глядя в его полные надежды глаза, я поняла, что у меня теперь есть не только загадочная усадьба, но и очень важная миссия. Что ж, раз теперь я самая настоящая «Кузькина мать», пусть они готовятся к началу конца. Мы им такую «сладкую» жизнь устроим – захлебнутся!

Глава 6

Тимофей на которого я возлагала определенные надежды, явился минут через десять после того, как Кузька пулей умчался за ним. Ждать в душной избе не хотелось, и я вышла на улицу подышать воздухом, а заодно осмотреться.

 За домом, в тени старой яблони-ранетки, я приметила крепкий широкий чурбак  – идеальный кандидат на роль офисного кресла. Недолго думая, я прикатила его на более-менее ровное место. Вот и готова моя приёмная. Негоже ведь подчинённых на ногах встречать. По своему опыту знаю: как только начальство начинает из угла в угол мерить кабинет, у личного состава тут же паника начинается. А мне паника сейчас ни к чему. Мне нужна холодная голова и чёткий план.

 Тимофей оказался мужчиной нестарым,

 на вид лет сорок, а может, и того меньше, да только жизнь, видать, угощала его не сахаром, а солью с перцем. Лицо, иссечённое сеткой мелких морщин у глаз и глубокими складками у рта, говорило само за себя. А вот густая смоляная шевелюра поразила меня издалека – настоящая цыганская грива.

Потрепанный картуз сидел на этих роскошных волосах, как скромная игрушка на новогодней ёлке, да и вся его одежда была такой же старой и потёртой.

Сверкнув на меня угольно-черными глазами (ну точно: цыган!), он молча поклонился и пристально уставился из-под тяжёлых нахмуренных бровей. Взгляд был такой, что им можно было бы гвозди забивать.

– Тимофей, ты меня взглядом не убивай, – начала я без предисловий, решив сразу взять быка за рога. – Я нынче очухалась, и голова в порядок пришла. Мне по делу надо срочно с тобой говорить, пока усадьбу у нас окончательно не забрали. Чего я там раньше натворила – всё в прошлом. Давай, рассказывай как на духу: шансы у нас ещё есть?

Тяжелые брови дрогнули и чуть поползли вверх, открывая взгляд, в котором вместо первоначальной настороженности проступило откровенное удивление. А может, и искра застарелой, потерянной уже надежды.

 Он выпрямился, будто сбросив с плеч невидимый груз, и его голос оказался низким, с хрипотцой:

– Шансы-то есть, Алла Кузьминична, – медленно проговорил он, взвешивая каждое слово. – Только вот… Харитоновы – это не те волки, что на зайцев охотятся. Эти на хозяев леса метят. И просто так добычу не отпустят.

– Может, они и волки, да только мы с вами не лоси, дорогие мои, а волкодавы. Видал таких? Их специально растят, чтобы на серых охотиться, – резко перебила я отчаявшегося мужчину, вливая в голос всю свою милицейскую сталь.

 Взгляд Тимофея изменился. Удивление смешалось с чем-то похожим на уважение. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но его опередили.

– А как же! Конечно, волки! – раздался за моей спиной звонкий и возмущенный голос Кузьмы. Я аж вздрогнула. – Я, знаешь, как выть могу? У-у-у-у! Свистеть могу, а могу и в щи им насрать, коли поможет, – праведный гнев в его голосе сначала напугал, а потом рассмешил.

Я, с трудом сдерживая улыбку, не поворачивалась. Идея насчет щей мне, по правде говоря, тоже пришлась по душе, но озвучивать это при ребёнке я не стала. В очередной раз мысленно пообещала себе, что воспитанием этого юного партизана мы займёмся сразу после того, как обеспечим себе надежную крышу над головой.

– Пройдем в дом, Тимофей, – позвала я, махнув рукой в сторону избы. – Нечего этим «лисичкам со скалочкой» знать о наших беседах.

Тимофей молча кивнул, и мы втроем скрылись за скрипнувшей дверью. Внутри пахло печью, утренней яичницей и чем-то ещё: едва уловимым запахом нищеты, затаившейся по углам.

– Садись, – указала я на табурет. Но тот будто застыл у печи рядом с Кузей. Я решила не торопить события: может, не положено при барыне сидеть? А он меня ею ещё считает… может так, а может и нет.

Наблюдая за управляющим и Кузей, который гостю даже чаю приготовил у печи, я думала: Харитонов, хоть и гад, но, видать, умный. Организовать такое… И как человек «из органов» прекрасно знала: таких стечений обстоятельств не бывает. Тут тебе и муж скоропостижно умирает, и у меня, ну… то есть у этой, у Аллы крыша едет в тот же день. Слишком гладко всё, не находишь?

Тимофей тяжело вздохнул и, словно прочитав мои мысли, начал:

– Слишком уж быстро всё случилось, – его цыганские глаза потемнели. – Харитонов в тот же день примчался, как наш Алексей Романыч, царствие ему небесное, преставился. Мол, друг помочь приехал. А ты уже, матушка, и не узнавала никого. Он тут же лекаря своего привёз, тот тебе микстуры какие-то давал… Говорил: для успокоения.

– Для успокоения… – хмыкнула я. – Чтобы я спокойненько всё подписала, что ему нужно. Что по бумагам, Тимофей? Что я успела ему отписать, пока «успокаивалась»?

Тимофей прошел или, точнее, почти прокрался к столу, наконец. Снял свой затёртый картуз и вместо того, чтобы аккуратно положить его на стол, скомкал в кулаке, словно пытаясь выдавить из него все свои переживания. Казалось, ему невыносимо стыдно за нас, за наше нынешнее положение. Или, что ещё вероятнее, он чувствовал себя виноватым.

Сгорбился он так, что казалось, будто сам стол давит ему на плечи, а не он на него опирается.

– Ну что там, Тимофей? Не тяни кота за хвост. Что я успела отписать этому Харитонову, пока меня «успокаивали»? – я прищурилась, не отрывая взгляда от его лица. Мне нужно было понять степень нашей катастрофы.

Тимофей поднял на меня свои глаза, тёмные, глубокие, как старые колодцы. В них читалось столько печали и безысходности, что я почти почувствовала, как моё сердце сжимается. Кузьма, стоявший рядом со мной, тихонько всхлипнул. Я положила руку ему на плечо.