Кромешник. Том 3 (СИ) - Wismurt Dominik - Страница 41

— Если что, я могу немного его ослабить, отправив в обморок, заодно перекушу немного, — невинно отозвалась Голицина, продолжая висеть под потолком, — но могу вдохновляюще постонать.

— Только попробуйте, — буркнул я, — Не нужно наводить ужас на сотрудников ОАР, нам ещё с ними работать.

Секция, куда я направился, отличалась от остальных не только полутьмой. Я мгновенно почувствовал, что даже сам воздух в этой части архива оказался пропитан печалью и безысходностью.

Конечно, никто этого заметить не мог, кроме меня. Стоило зайти на более тёмную половину, как я ощутил щемящее чувство тоски. Видимо, Навья, обитающая здесь, транслировала мне свои чувства.

Пыльный запах бумаги сменился сладковатой затхлостью. Следы Нави всегда пахли одинаково, где бы они ни прятались: на кладбище, в старом доме или в полицейском архиве. Впрочем, я к этому привык, потому что уже давно имел дело с призраками.

До моего слуха донеслось едва слышное рыдание, и чем ближе я подходил, тем явственнее становился плач. Он был не громким, не истеричным, а уставшим, тихим, как если бы кто-то плакал уже столько лет, что просто разучился делать это в полную силу.

— Ну, здравствуй, — сказал я в пустоту между стеллажами, — Хватит прятаться, я тебя всё равно увижу.

Ответом стало движение слева. Я шагнул в проход между двумя стеллажами, и там, в нише, едва освещённой одинокой лампой, заметил скорчившуюся, полупрозрачную фигуру.

Женщина стояла у стола, на котором валялись раскрытые папки, словно их только что кто-то перебирал. Точнее, не стояла, а висела в нескольких сантиметрах над полом. На ней было одето простое выцветшее платье со старомодными застёжками, волосы собраны в не тугой пучок. Лицо я разглядеть не сумел, его контуры оказались размыты дымкой, так бывает, когда Навьи не получают достаточно жизненной энергии для своего существования. Четко различались только глаза, которые оказались тёмными, глубоко посаженными и очень живыми для мёртвой женщины.

Рядом с ней, прямо на краю стола, лежала толстая папка, перетянутая резинкой. Из-под обложки виднелся уголок фотографии.

Навья, слава Моране, была не агрессивной, во всяком случае, мне так показалось. Я не чувствовал жадного голода, только бессилие и усталость, как от человека, который слишком долго страдал и ничего не мог с этим поделать.

— Живой человек, новый. Не знаю такого, — тихо произнесла женщина, — Впрочем, какая разница? Всё равно меня никто не видит, даже этот смешной Артём, пусть и чувствует моё присутствие, знает, что я здесь, но не видит.

Голос у неё был обычный, немного хриплый, без затянутых пауз.

— Я вижу, — отозвался я, подходя ближе, — Меня зовут Алексей, я Кромешник, тот — кто ходит по Кромке, между миром живых и мёртвых.

Навья резко повернула голову, вглядываясь в меня, словно пыталась понять, правду я говорю или нет.

— Кромешник, — медленно повторила она.

— Ага, — подтвердил тихо, стараясь не спугнуть призрака, — Я тебя и вижу, и слышу, и даже знаю, что ты тянешь жизненную силу из Артёма Павловича.

Туман, из которого состояло лицо женщины чуть дрогнул, заколыхался, изменяя форму. Если бы она была жива, я бы сказал, что ей стало стыдно, но я не обольщался, зная, что мёртвым стыд не ведом.

— Он сам… — тихо начала она и осеклась, — Он позволил. Ему нужны были дела, нужны ответы, а мне — силы.

— Взаимовыгодное сотрудничество, — хмыкнул в ответ, — Только вот такими темпами, ты бедолагу скоро в гроб загонишь.

Я подошёл к столу и аккуратно подтянул к себе папку. Женщина следила за каждым моим движением, не отводя глаз. Мои пальцы ухватились за край торчащей из папки старой фотографии, и я вытащил её наружу.

На снимке была Навья, это я понял по фигуре и выразительным, темным глазам, в которых плясали смешливые искорки. Рядом с ней стоял мальчишка лет пяти, со взъерошенными вихрами и улыбкой до ушей. Судя по внешности — это были мать с сыном. Они находились на детской площадке. Позади виднелись качели, песочница и желтый, кирпичный дом с облупленной штукатуркой.

А вот и привязка, даже искать не пришлось.

— Как тебя зовут? — спросил я, хотя уже прочитал имя на обложке папки, где синим по желтому было написано: — «УБИЙСТВО ГРАЖДАНКИ АННЫ С. БОКАРЕВОЙ И ЕЁ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО СЫНА».

— Анна, — почти шёпотом ответила Навья, — А это… — взгляд её метнулся к фотографии, — мой Сашенька.

В эту же секунду рядом с женщиной шевельнулась тень, которую я раньше не заметил. Она уплотнилась, и передо мной начал формироваться силуэт маленького мальчика.

Он был гораздо тусклее, чем мать, как будто уже наполовину растворился на той стороне, глаза его оказались закрыты, или мне так показалось.

Присмотрелся. Это уже был не призрак, а всего лишь остаточный слепок души мальчишки, его крохотная часть.

— Сашенька спит, — торопливо пояснила Анна, — он почти ушёл. Я не даю ему… полностью, — в голосе Навьи прозвучала едва теплящаяся надежда, — Если я держу его тут, то он… он же живой, да?

Я выдохнул, чувствуя, как горлу начал подбираться комок.

Как объяснить матери, пусть и призрачной, что её ребёнок, так же, как и она, уже давно мёртв. Не поверит, будет стоять на своём до конца, бороться за псевдожизнь сына.

В эту минуту я понял, что Анна не просто привязана к фотографии. Она зацепилась за мёртвого ребёнка, удерживая его душу в Яви. Женщина оставалась здесь не из-за незавершённого дела, а потому — что пыталась спасти мальчика, хоть и не осознавала, что спасать уже некого.

— Анна, — произнёс спокойно, не пытаясь смягчить удар, хотя в душе творился полный переполох, — Твой сын мёртв, уже давно, то — что ты держишь здесь, пустая оболочка. Его дух давно ушёл туда, где ему положено быть.

Навья сжалась, как будто я её ударил.

— Не смей так говорить! — воскликнула она, — Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь! Сашенька жив!

— Анна, — мой голос прозвучал мягко, но в то же время твёрдо, — Ты можешь мне не верить, но твой малыш в другом месте, там — где ему хорошо и тепло, вот только… — я на минуту замолчал, — Немного грустно.

— Почему? — на автомате спросила призрачная женщина.

— Ему не хватает своей мамы. Саше не хватает тебя.

Навья залилась слезами.

— У-ууу! — разнесся по всему архиву протяжный стон, уверен, что его услышали и Куницын, и Сидоров.

Надеюсь, никто из них не ломанётся сюда и не спугнёт призрака.

Если поначалу я собирался развеять дух, который здесь обитал и наводил страх на сотрудников ОАР, то теперь, просто хотел помочь несчастной женщине обрести покой.

Навья замолчала, так же резко, как до этого взвыла.

На секунду в архиве стало так тихо, что я услышал, как скрипнула за моей спиной доска пола от осторожных шагов.

Не повернулся, не видел смысла, и так сейчас узнаю, кто именно из двух сотрудников ОАР, находящихся в архиве, набрался смелости и пришел в дальнюю секцию.

Скорее всего, это не Сидоров.

Я угадал, ровно через минуту за спиной послышался тихий голос:

— Алексей? — несмело окликнул меня Куницын. — Что у вас тут происходит?

Артём Павлович стоял на границе яркого света переходящего в тусклый. Плечи мужчины были напряжены, руки сжаты в кулаки. В его взгляде не было страха, скорее опасение и беспокойство, но беспокоился он не за себя и не за меня.

— Проходи, чего встал, — произнёс я, — Знакомься, это Анна Бокарева, Навья, которая тянет из тебя жизненную энергию.

Куницын вытаращил глаза, оглядываясь по сторонам и пытаясь разглядеть призрачный силуэт, но не смог этого сделать.

Сотрудник Отдела аномальных Расследований развёл руками и глянул на меня с растерянным выражением лица.

— Я знаю, что Анна здесь, но не вижу, просто чувствую.

— Чувствуешь?

— Да. Ощущаю её боль, тоску, безысходность. Это как… словно тебя опустили под воду, ты пытаешься выплыть, но не можешь. Нет возможности сделать глоток воздуха, словно тебя тянет всё глубже и глубже.