Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли - Страница 37

Блэр: Я ужинаю с Мэгги. Скоро буду.

Я прошелся по гостиной, свободной рукой запуская пальцы в волосы.

Кольт: Передай Мэгги привет.

Кольт: И да, я всегда по тебе скучаю.

Я уставился на отправленные слова. Пульс колотился так сильно, что я чувствовал его в кончиках пальцев. Эти слова жгли экран, как признание, вырвавшееся из меня и не подлежащее отмене.

Три точки появились, исчезли и снова появились. Мне казалось, что я не могу дышать, пока ждал ее ответа.

Блэр: Если тебе нужна компания, надо было сводить Челси на ужин.

— Блять, — выругался я вполголоса, поворачиваясь к окну, за которым лунный свет разливался по озеру.

Глава 18. КОЛЬТ

Я не мог винить ее за злость из-за Челси, но, черт возьми, у меня тоже были свои причины злиться на Блэр. Каждый раз, когда я пытался разложить мысли по полочкам, они цеплялись друг за друга, как колючая проволока. Утром в пекарне она прошла мимо, даже не взглянув на меня, и с той самой первой ночи, когда она вернулась сюда, старательно меня избегала.

С той ночи в коридоре, когда я едва не зашел слишком далеко.

Но я все еще чувствовал, как ее тело прижималось к моему, и тот мягкий вдох, когда моя ладонь сомкнулась на ее горле. Одного воспоминания хватало, чтобы член болезненно уперся в джинсы. Сейчас она могла изображать равнодушие, но в ту ночь я видел правду, написанную у нее на лице. Ее тело поддавалось там, где слова отказывались.

И если бы Руби не прервала нас тогда, я бы перешел черту, снес бы все границы между нами, плевать на последствия.

«Ошибка суждения», — так она меня назвала. Будто я всего лишь еще одна ошибка, ничем не отличающаяся от ублюдка, который изменил ей после того, как попросил стать его женой. Голос у нее был такой ровный, словно его предательство — всего лишь мелкая неприятность, о которой она уже забыла.

Я хотел его убить.

Я хотел прижать ее к стене, вымолить у нее все, пока ее упрямый рот не уступит под моим, пока дыхание не сорвется на рваные вздохи у моих губ. Я хотел, чтобы она поняла, насколько извращенно и жестоко он с ней поступил, стереть каждое воспоминание об этом никчемном подонке, который причинил ей боль. И я хотел выжечь собственные грехи, сжечь годы сожалений жаром ее кожи у моей.

Я тосковал по ней с голодом, заглушавшим разум.

Мне следовало лечь спать и дать этой одержимости задохнуться в темноте, но жар, расползавшийся по телу, был невыносим. Я сунул телефон в карман, дернул холодильник так резко, что бутылки звякнули, и схватил пиво. Я пытался дышать, откручивая крышку, чувствуя, как с каждым поворотом напрягаются мышцы предплечья.

Мне нужен был воздух.

Я в последний раз приоткрыл дверь в комнату Руби, глядя, как ее маленькая грудь поднимается и опускается, а потом выскользнул наружу. Пульс колотился так громко, что я едва расслышал щелчок двери за спиной.

Цепи заскрипели под моим весом, когда я опустился на качели на веранде. Кожа горела, несмотря на ночную прохладу. Каждый вдох вырывался из меня, а серебристая гладь озера своей идеальной неподвижностью издевалась над хаосом внутри. Я впился пальцами в бедро и приказал себе, черт возьми, успокоиться.

Блэр мне не принадлежала. Уже нет. И у меня не было права так сходить с ума из-за девушки, которая, скорее всего, снова уедет, поняв, что этому городу по-прежнему нечего ей предложить. Я пытался убедить себя, что это всего лишь ностальгия, та самая боль, что накрывает, когда чувствуешь запах свежескошенной травы и вспоминаешь детство с огоньками светлячков и смехом.

Тысячу раз я убеждал себя, что давно ее отпустил, что все, что у нас когда-то было, умерло и похоронено под годами разлуки и боли. Мы были детьми. Это было несерьезно, не больше чем увлечение двух молодых, безрассудных людей.

Но это была чушь, и даже сейчас я чувствовал, как ложь ползет под кожей.

Я говорил себе, что злюсь ради Руби, что не хочу, чтобы Блэр появлялась и исчезала из жизни моей дочери, раздавая обещания, которые не сможет выполнить. Но если быть честным до конца, я просто не хотел снова выпустить Блэр из рук.

И это пугало меня до чертиков. Одно дело — то, как я хотел ее, когда мы были детьми. Совсем другое — то, как я хотел ее сейчас, когда Руби спала внутри. Это было как тектонический разлом под всей моей жизнью.

Я залпом выпил половину бутылки и вытер рот тыльной стороной ладони. Холодное стекло запотело в руке, удерживая меня здесь и сейчас, но мысли упрямо возвращались к ней, как бы я ни старался.

От одной мысли, что она снова уедет, мне становилось дурно. Я отвернулся от озера и посмотрел на длинную подъездную дорогу, змеей уходящую в деревья. Свет над дорожкой заливал все желтым, а дальше мир тонул в черной, бесконечной пустоте.

Я заставил себя дышать сквозь стиснутые зубы и прислушался к ночи. Вода плескалась у причала, ветер шуршал листвой, и наконец я услышал звук шин по гравию.

Фары медленно скользнули по темной веранде. Я смотрел, как они подбираются ближе, как двигатель тихо гудит под стрекот сверчков, и каждая клетка моего тела напряглась в предвкушении.

Я не двинулся с места. Сидел на качелях и смотрел, как она подъезжает. Машина остановилась у края гравия, фары залили фасад дома, и на мгновение ничего не происходило. Она сидела за рулем, руки на баранке, силуэт едва различим за слепящим светом лобового стекла.

Я гадал, видит ли она меня, чувствует ли, как я смотрю. Я сделал еще глоток, вкус был горьким, и заставил себя не двигаться.

Блэр наконец заглушила двигатель и открыла дверцу. Свет с веранды упал на нее, когда она шагнула в прохладную ночь. Она на мгновение застыла, сомнение мелькнуло на лице, потом расправила плечи и направилась ко мне.

Она была чертовски красивая.

С каждым ее шагом к двери у меня перехватывало дыхание, и к тому моменту, как она ступила на первую ступеньку, я держался из последних сил.

Она нащупала перила, и даже то, как она напряженно, неглубоко, упрямо дышала выдавало: всю дорогу сюда она репетировала этот разговор. Она все еще не смотрела в мою сторону, не понимала, что я здесь, и почти дошла до двери, прежде чем я заставил себя заговорить.

— Весело провела время?

Она вздрогнула от звука, так резко, что ладонь взметнулась к груди, и я тут же пожалел, что не предупредил ее, что сижу здесь, в темноте.

— Ты меня до смерти напугал, — выдохнула она, переводя взгляд с меня на дверь.

Но вместо того чтобы отступить, она скрестила руки. В уголке рта уже появилась усмешка. Она посмотрела мне прямо в глаза, не мигая.

— О нет. Я в неприятностях? — протянула она низким, дразнящим голосом. — Никогда еще не попадала в ситуацию «папочка ждет на веранде».

Слово «папочка» из ее уст ударило, как оголенный провод. Звук повис между нами, и я забыл, как дышать. Я смотрел на ее губы, будто она могла сказать это снова, будто один звук способен разломать меня и поставить на колени. Я сжал бутылку так, что стекло могло лопнуть, и сдвинулся на качелях, внезапно слишком остро ощущая, насколько она близко.

— Не называй меня папочкой, если не хочешь, чтобы я поставил тебя на колени, — слова сорвались рычанием.

Блэр застыла. Я видел, как расширились ее глаза, как розовый румянец разлился по щекам. Она моргнула раз, другой, потом открыла рот, будто собиралась ответить, но так ничего и не сказала.

Одна рука сжалась на ремне сумки. Она смотрела прямо на меня, пока угроза и обещание сказанного будто скапливались у наших ног. Я заметил, как дернулось ее горло, когда она сглотнула, и подумал, не прокручивает ли ее разум, как и мой, тот последний раз, когда она была передо мной на коленях. Бархатное касание языка, то, как отчаянно я вплетал пальцы в ее волосы, как она смотрела на меня, словно никогда в жизни не доверяла никому больше.