Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата - Страница 55

— Да хоть сейчас, — молоденький врач явно горит желанием избавиться от пациента, вокруг которого столько людей хлопочут. — Только не трясите по дороге. А дома — сразу в постель.

— Сразу, сразу, — соглашается Зина. — А вы думали, мы танцевать поедем? Нуте-с, где там ваши бумажки с назначением? Андрей Васильевич, голубчик, сбегайте пока в аптеку за углом, да купите все необходимое.

И Бардасов тоже подчиняется этой кипучей энергии, молча принимает рецепты, торопится за лекарствами.

Анна склоняется и целует Прохорова в щеку:

— Выздоравливайте, Григорий Сергеевич. И не волнуйтесь о своем Сашке, его ведь вы всему научили.

Кто бы еще ее саму в этом убедил. Хуже нет, чем терзаться неизвестностью и не знать, у кого раздобыть хоть крупицы информации. Жандармы, которые привезли Прохорова, давно уже умчались, и не догонишь.

Остается только терпеливо ждать, когда что-то прояснится.

Втроем с Зиной и Бардасовым они помогают пациенту добраться до дома — обложив старика подушками и сто раз предупредив извозчика, чтобы вез пассажиров бережно.

Анне уже доводилось бывать в прохоровской квартире, в тот вечер, когда из нее лепили эксцентричную вдовушку. С тех пор мало что изменилось в неуютных, чисто прибранных комнатах. Они укладывают хозяина в постель, и оттого, что он едва-едва перебирает ногами, начинает казаться, что надежды на улучшение нет.

Но Зине все равно, Зину не пронять. Она вдумчиво читает назначения, хмурится, вносит какие-то исправления и решительно выставляет их с Бардасовым вон, чтобы не путались под ногами.

Идти ей некуда, но Анна все равно возвращается в контору, несмотря на то, что уже вечер.

Ночной дежурный на вопрос об Архарове лишь глазами лупает:

— Анна Владимировна, я только-только смену принял, не могу знать, появлялся шеф или нет!

Она поднимается наверх, но все двери закрыты. Анна стоит несколько минут в пустом коридоре, а потом собирается с остатками трезвомыслия и служебным пар-экипажем возвращается домой. И даже филера Василия нет, вместо него — угрюмый и точно такой же, совершенно безликий тип, который отказывается отвечать на вопросы.

Без Зины квартира на Свечном переулке кажется пустой. Голубев рассеян и молчалив, погружен в какие-то невеселые думы.

— Григорий Сергеевич непременно поднимется, — заверяет их обоих Анна. Тишина расстраивает ее еще сильнее, хочется любой, пусть и бесполезной человеческой речи.

Их скудный ужин — похлебка из ближайшего трактира — давно остыл, а оба так сидят за полными тарелками, каждый переживая о своем.

— Поднимется, Анечка, — соглашается Голубев. — Да только дело ведь не только в Григории Сергеевиче… Кто знает, когда и я так свалюсь, стану к службе негодным…

— Прохоров вернется, — пугается Анна. Она еще не успела представить себе конторские будни без старшего сыщика. Кто же будет придумывать отчаянные комбинации и наставлять неопытных новичков? — А на себя вы и вовсе наговариваете, Виктор Степанович. Не переживайте заранее, вот освободится ваш Васька, может, вы и сами не захотите служить до старости.

— Мой Васька, — у Голубева скорбно опускаются плечи. — Мой Васька мог бы и к весне на свободе быть… Государь к рождеству готовит милостивый манифест. Я прошение на высочайшее имя уже накатал, да ведь ты и сама знаешь, как оно все устроено. Тюремному смотрителю заплати, секретарю столоначальника тоже, канцелярскому служителю, прокурору, советнику — всем на лапу подай, чтобы из списков не вычеркнули ненароком.

— Бог мой, — Анна потрясенно вскакивает, готовая немедленно куда-то бежать и что-то делать. Потом вспоминает, какой час, и снова падает на стул. — Сколько же вам не хватает, Виктор Степанович?

— Сто рублей у меня еще твои припрятаны, — приводит он свою математику, — я их на черный день отложил. Вы с Зиной девки молодые, мало что и как у вас повернется. Двести я сам накопил… Стало быть, надобно еще рублей триста-четыреста, не меньше. Я уж весь дом обошел, присмотрел, что можно на барахолку снесть… Да только времени-то совсем впритык осталось.

— Что же вы молчали-то! — в сердцах набрасывается на него Анна. Сговорились они, что ли, все, выворачивать ее наизнанку? — У меня же восемьсот рублей в облигациях под матрасом лежат!

— Аня, — пытается возразить он, — да ведь Ваське и сидеть-то осталось еще два года всего…

— Всего! — кричит она, уже на бегу. — Шутите, что ли? Из-за бумажек дурацких собираетесь и дальше страдать? Я и отцу завтра же напишу, он кого хочешь расшевелит… Пусть попробуют вашего Ваську подвинуть только!

Она возвращается на кухню с векселями.

— На предъявителя, Виктор Степанович. Вот с утречка и отдайте купоны банку. Как вы только догадались втихомолку такое переживать! Ни стыда у вас нет, ни совести!

С той минуты, как посыльный Митька ворвался в кабинет сыщиков с криком «беда», она только то и делала, что загоняла внутрь все свои чувства. И теперь ругается с упоительным вдохновением.

— Анечка, я верну, — бормочет Голубев.

— Сына верните, — спохватывается она, снижает громкость. — И всего-то ведь греха на нем, что один поддельный вексель… Помилуют, Виктор Степанович, как пить дать помилуют!

И так ей хочется в это поверить — хоть что-то хорошее непременно должно с ними случиться, — что она и сама едва не плачет.

Ночь проходит в полубреду: все свернулось в один клубок, ни повернуться, ни забыться. Когда Анна все же встает, за окнами еще темень. Голубев уже одет, он сидит в гостиной — напряженный, натянутый — и внимательно следит за тем, как медленно двигаются стрелки на часах.

— Заглянем к Григорию Сергеевичу по дороге на службу? — тут же предлагает он, стоит ей только появиться.

— Да какая вам сегодня служба, — сердится она. — Сначала в банк, потом в Литовский замок.

— Но я никогда еще не опаздывал в мастерскую, — робко возражает механик.

— Ничего, почин будет…

Да и у кого несчастному отпрашиваться? Прохоров лежит, а Архаров… бог знает, где он и что с ним.

Разве можно чувствовать себя такой уставшей, едва встав с кровати?

Стоит им выйти на улицу, как на них налетает мальчишка-посыльный с запиской от Зины.

«Григорий Сергеевич еще очень слаб, но ночью спал. Авось оклемается. Не приезжайте и в двери не колотите. Я вечером еще напишу, нам пока суета ни к чему. Хватит и Александра Дмитриевича, который как явился под утро, так и сидит до сих пор у постели с видом побитой собаки, — исправно докладывает добрейшая Зина. — Лучше бы куры на бульон принес, все больше пользы».

Анна передает записку Голубеву, и дышит-дышит-дышит морозным воздухом, таким сладким, таким чудесным, что глаза у нее начинают слипаться.

Они все-таки едут в контору, потому что банки еще закрыты, и в пар-экипаже она немедленно засыпает.

Анна не уверена, что ей можно и дальше участвовать в расследовании Медникова — ведь основную свою задачу, найти связь между Раевским и убийством, она выполнила. Это надобно обсудить с шефом, и она ждет совещания с легким страхом: а ну как ее погонят теперь из сыщиков?

Да, думать о Раевском все еще больно, она сразу начинает ощущать себя беззащитной и глупой, но не думать — еще хуже. Последние сутки показали, что тяжелее всего ей дается неизвестность, поэтому она настроена решительно. Если понадобится умолять — она станет умолять, но разберет это дело по косточкам и вникнет во все детали.

Голубев все же отпрашивается и уезжает по своим делам, а Архаров все никак не соберет их всех. То, что он уже прибыл, Анне известно доподлинно, она успела разглядеть его спину, когда в очередной раз выглядывала в холл.

Спина выглядела прямой.

Дежурный Сема всех зовет только ближе к обеду, и на лестнице они с Петей едва успевают прыснуть в разные стороны, уступая дорогу пунцовому канцеляристу Донцову.