Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан - Страница 13

— Нет…

— Я… имела в виду, что это обычный перец из супермаркета в Кабуки-тё.

— А-а, из супермаркета… Но ведь он такой вкусный! Подобный вкус ломает все привычные представления о сладком перце.

— Очень рада за перец, — сдержанно улыбнулась она.

Я решительно покачал головой, Юмэ слегка кивнула — и на мгновение наши взгляды встретились. В этой тишине, полной какой-то невесомой тайны, будто застыл крошечный осколок вечности. Именно так рождаются воспоминания: роскошные, ни с чем не сравнимые карты памяти, оставшиеся от первого раза, когда я попробовал жареный перец.

— Вот. Простите за ожидание, — сказала Юмэ и поставила передо мной тарелку. Два горячих перца лежали рядом, словно два близнеца, еще дышавшие огнем гриля. Над ними клубился пар, и в его потоке дрожала щедрая горка сушеного тунца. Тончайшие стружки изгибались и подрагивали, словно прозрачные крылья насекомых в лунном свете, создавая иллюзию, будто само блюдо ожило.

Я довольно щедро полил перцы соевым соусом, будто хотел усмирить этот живой танец. И как обычно, осторожно откусил с основания. «Ац-ц-ц…» — задрожал я от боли, но вместе с тем смаковал мягкую сладость, распускавшуюся во рту подобно весеннему цветку.

Вкусно. По-прежнему невероятно вкусно. Но в тот день простого восторга было мало. За сладостью перца и глубиной тунца росло другое чувство — неуловимое, теплое, тревожащее. Оно тихо зрело во мне, как медленно наливающийся соком плод, и с каждой новой чашкой выпитого становилось все настойчивее.

Я несколько раз заказывал себе «Хоппи» — легкий напиток, играющий на грани пива и содовой, — и терпеливо ждал момента, чтобы поговорить с Юмэ. Но Наташа и усы-Фудзи не сдвигались с мест перед грилем, заслоняя мне путь к ней, словно две каменные статуи-стражи.

Вдруг в окне показался Мамэтаро. Он мягко мяукнул «мя-ня» и, как шутник, высунул язык сбоку, став похожим на точную копию Пэко-тян[48] с рекламных плакатов сладостей. Я полез в портфель, достал из папки лист бумаги и начал писать. Рука вела буквы неровно: алкоголь и волнение заставляли строки колыхаться, будто я писал их не на столе, а на качающейся лодке.

Но даже после того, как письмо было написано, рука все еще не поднималась для следующего шага. Я терялся в сомнениях: стоило ли вообще передавать его? И правильно ли оно звучит? Может быть, каждое слово там неуклюже и тяжеловесно? Что, если после этого я больше никогда не смогу открыть стеклянную дверь бара?

Я сидел, глядя на лист, и чувствовал, как колебания растягиваются в бесконечность. Но все же решение пришло, тихо, как первый шаг в темноте. Я взял ручку и рядом со своим именем написал адрес квартиры и номер телефона.

— Спасибо за еду, было очень вкусно.

— Благодарю, заходите еще, — вежливо отозвалась Юмэ.

Касса стояла напротив жаровни, в глубине заведения, перед стойкой — с той самой стороны, где сидел я. Я расплатился и, когда Юмэ тихо произнесла «заходите еще», протянул ей сложенный вчетверо листок.

Наверное, Юмэ хотела спросить, что это такое, но губы ее замерли на первом слове вопроса, как будто весь воздух покинул ее легкие. Не сказав больше ни слова, она молча взяла бумажку и спрятала в карман фартука. Когда я выходил из бара, усы-Фудзи хлопнул меня по спине. Ухмыляясь, он пробормотал:

— С ума сойти.

Наташа тут же с притворным негодованием шлепнула его по руке. Я лишь кивнул им обоим и, стараясь не смотреть в сторону Юмэ, вышел.

Той ночью я был пьян, но сон упрямо не приходил. Прочитала ли она?.. Лишь бы не возненавидела за мою дерзость.

Мысли о совещании по телепрограмме, назначенном на послезавтра, назойливо мелькали в голове. Пятьдесят вопросов для викторины, которые нужно сдать, а я ведь их даже еще не начал составлять! Идеи для информационной программы тоже ждали своего часа, нависая тяжелым грузом. Как, черт возьми, со всем этим справиться?..

Поэтому, когда зазвонил телефон, я сразу решил, что это Нагасава-сан. Для него не существовало ни времени суток, ни чужого сна: он мог позволить себе позвонить глубокой ночью лишь затем, чтобы приказать «сделай то», «сделай это». Но, протянув руку из-под одеяла и сняв трубку, я услышал легкий шепелявый, нечеткий голос:

— Извините, что поздно.

— А…

— Это Юмэ.

Я рывком поднялся с кровати и, сам не понимая зачем, в темноте сел ровно, как первоклассник за партой.

— Мне… простите за тот случай.

— Нет, — вырвалось у меня почти резко.

Тишина повисла между нами, пугающая и вязкая. Казалось, сама темнота комнаты налилась тяжестью, и пальцы сильнее вжали трубку в ладонь.

— Если в это воскресенье вам подойдет… — наконец донеслось от Юмэ.

— В воскресенье?..

Тут же перед глазами всплыло лицо начальника, ведь именно на воскресенье было назначено совещание в агентстве.

— В воскресенье у нас выходной, — продолжила Юмэ. — Так что, если вам подходит…

— В воскресенье… я тоже смогу.

Я это сказал. Что же теперь делать с совещанием? Конечно, мучительная дилемма существовала, свербела где-то под кожей. Но я решил, что поступлю так, как велит мне собственное сердце. Воскресенье будет свободно. Что бы ни случилось, оно будет абсолютно, несомненно, свободно.

— Правда? Вы ведь заняты.

— Нет, все в порядке.

И поверх моего сдержанного, напряженного голоса Юмэ легко выдохнула и тихо рассмеялась:

— Хи-хи. Яма-сан, на следующей неделе… Рождество, да?

— А, точно…

И в самом деле, наступил такой сезон. Работы навалилось столько, что мне было не до праздников. Да и, признаться, я всегда считал, что вся эта праздничная мишура не имеет ко мне никакого отношения. О Рождестве я попросту забыл.

— Можно мне попросить об одном одолжении?

— Ну… — наверное, в этот момент я сглотнул сразу и слюну, и воздух.

— Потому что Рождество.

Я выдавил из себя невнятное «угу», больше похожее на короткий стон.

— Я правда могу попросить?

— А… конечно. Вообще-то… я совсем забыл про Рождество, так что…

Юмэ сделала небольшую паузу. Было ясно: она подбирает слова.

— Спасибо за записку. Мне было очень приятно.

— Да что вы. Это я вас побеспокоил…

— Нет. Но насчет этого… я хочу попросить подарок.

— Подарок?

— Да. Можно попросить?

Что же она скажет? Во мне смешались легкая тревога и странное чувство готовности принять любой вызов.

— Да, конечно. Что угодно.