Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 11

— И теперь князя продаёшь, — пожилой гребец всё-таки не выдержал. Голос у него сорвался на ненавидящий хрип. — Своих сдаёшь, паскуда. За миску похлебки, пес цепной.

Бес медленно повернулся к нему. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то настолько темное и страшное, что гребец невольно дернулся, но Бес тут же спрятал это за маской злой усмешки.

— Твоего князя, дядя. Не моего, — процедил он сквозь зубы. — Я ему крест не целовал, в дружину не верстался и серебра его не брал. Меня на ту банку силой кинули и в железо заковали. И князю твоему я отработал всё, до последней капли пота, ровно в тот самый миг, когда его слепой кормчий посадил нас брюхом на камень. Насилу из цепей выбрался. Или ты думаешь, я должен был на том валуне подохнуть во славу того, кто меня кнутом кормил?

Гребец побагровел от ярости, открыл рот, чтобы выплюнуть ругательство, но Кряж, сидевший по соседству, многозначительно положил ладонь на топор. Рот гребца закрылся сам собой.

Говорил парень жестко, как гвозди вколачивал. Я опустил взгляд на его запястья — там, под разодранными рукавами, бугрились старые, уродливые шрамы. Так кожу стирают только кандальные кольца.

Всё сходилось.

Пленник, чудом выживший в крушении. Только вот была в его глазах, когда он говорил о князе, одна странность. У этого парня был к Изяславу свой личный счет, о котором он пока предпочитал молчать. Я не стал лезть ему в душу. Враг моего врага сейчас был мне нужен живым.

— Дальше, — велел Бурилом.

— Воевода Ратша, его правая рука, вёл нас сюда, — продолжил Бес. — Ратша мёртв. Вы видели как он плыл, ну а я как он в воду ушел. Не доплыл, сволочь. Его меч мы со дна и выловили.

— Это хорошо, — Бурилом сказал это без капли радости, просто отметил факт. — Если Ратшу рыбы съели, Изяслав не узнает быстро. А когда узнает?

Бес пожал широкими плечами.

— Он чухнется только тогда, когда дружина в срок не вернется. Сколько на это уйдёт — не ведаю. Может, седьмица. Пока дойти к вам, пока Гнездо сжечь, пока назад выгрести, да еще с полоном…

Я слушал и быстро прикидывал в уме. Неделя. Полторы в лучшем случае. Потом дня три-четыре, пока Изяслав соберёт карательный отряд. Ещё столько же на обратную дорогу по реке. Итого — недели полторы-две, может, чуть больше, если погода испортится.

— Когда узнает, — хриплым голосом спросил Бурилом, — сколько псов приведёт?

— Сотню. Может, полторы. Ему больше на вольную ватагу не надо.

— Кораблями пойдёт?

— По реке. Изяслав дуром никогда не прёт, он воевать умеет. Сначала разведку пустит, потом ударит наверняка. Пощады не просите. Он за одного воеводу Ратшу пол-вашей ватаги в землю положит, а уж за утопленную гридь, за такой позор — тут и говорить нечего. Вырежет всех.

Костёр сухо трещал, рыжие искры летели в холодное небо. Ватажники замерли с деревянными ложками в руках. На их закопченных лицах проступало понимание скорого конца.

— Зачем всё это рассказываешь? — Волк смотрел на Беса в упор, не мигая. — Какой тебе с этого прок?

Бес ответил ему той самой дерзкой ухмылкой.

— А мне куда деваться, ушкуйник? На голом камне подыхать неохота было. К Изяславу сейчас вернуться — он мне первому голову снесет за то, что жив остался, когда его элита утонула. Вы меня кормите, значит, вам и служу. У бродников так испокон веков заведено — кто кормит, тому и верность. Пока кормит.

Волк фыркнул, но промолчал. Логика у него была железная, а Волк такое уважал, даже когда это исходило из рта семнадцатилетнего парня.

Бурилом отложил шлем в сторону, а ватага вокруг костра уже тревожно забурлила.

Первым не выдержал Морок. Голос у него был сдавленный, будто ему наступили сапогом на горло.

— Пять сотен, — простонал он, хватаясь за перевязанную голову. — Пять сотен копий, а нас горстка. Да старики.

— Сотню приведёт, — мрачно поправил Кряж. — Бес сказал — сотню.

— Бес сказал «может, полторы»! Ты уши прочисть, полторы сотни! Это пятеро в железе на одного нашего, Кряж! Пятеро на каждого!

— Да заткнись ты, — Кряж брезгливо поморщился. — Орёшь как баба на торгу, слушать тошно.

— А ты чего молчишь⁈ Ты не понимаешь, что нам всем конец пришел⁈

Я смотрел на них поверх глиняной миски и запоминал, кто как себя ведет. То, как люди встречают весть о скорой смерти, говорит о них многое.

Морок откровенно паниковал. Голос срывался, руки ходили ходуном, глаза затравленно метались от лица к лицу в поисках хоть кого-нибудь, кто похлопает по плечу и соврет, что всё обойдется. Таких, как Морок, в ватаге набралось ещё пятеро — тех, кого страх делает громкими.

Кряж держался, но по тому, как он сжал кулаки, было видно, что внутри у него кипит котел. Он злился. Для таких упертых быков, как Кряж, злость — это единственный способ не обделаться от страха.

Лыко молчал, глядя в огонь. Брага сидел рядом с ним и мерно, с сухим вжиканьем точил нож о камень — не потому что лезвие затупилось, а потому что ему жизненно необходимо было занять трясущиеся руки.

И тут заговорил Щукарь.

— Мужики, — сказал старик буднично. — Мужики, хватит голосить по-бабьи. Сядьте на задницы и раскиньте умом.

Ватага притихла. Щукарь обвел их выцветшими глазами, пожевал губу и заговорил:

— Я на этой реке полвека живу. Видал, как сильные ватаги гибнут из-за дурости, и видал, как слабые спасаются. Закон тут один. Когда на тебя идёт сила, которую в лоб не одолеть, — уходи. Не стой столбом, не геройствуй, а уходи. В Мшанские болота отсюда два дня ходу. Дорогу через топи знаю я один. Ни одна княжья дружина за нами туда в здравом уме не сунется, потому что в Мшанах и боевой конь увязнет, и тяжелый ушкуй на брюхо сядет. Тайные гати только местные помнят. Отсидимся там до глубокой осени, пока Изяслав не уймётся и не уйдет. Потом по первому снегу тихо снимемся на север, к вольным рекам, и начнём всё сначала.

Он говорил разумно и половина ватаги уже согласно закивала. Потому что слова старика звучали как долгожданное спасение — уйти в тень, спрятаться, переждать беду. Щукарь был старый и битый жизнью. Он пережил всех своих ровесников, и если он говорит «надо уходить» — значит, надо уходить.

— А Гнездо? — жалобно пискнул Гнус, и голос у него дрогнул. — А наш «Змей»? А кузня Микулы?

— Спалят, — Щукарь равнодушно пожал плечами. В этом коротком пожатии была вся горечь человека, который слишком привык терять всё нажитое. — Спалят и Гнездо наше, и кузню. Всё, что годами строили. «Змея» с собой уведём, если успеем. Дерево топорами заново срубим, были бы руки целы.

— А драгоценная соль? — не унимался Гнус. — А зимние запасы? А железо, которое мы сегодня кровью со дна подняли⁈

— Железо на горбу унесем, сколько сможем. Остальное в землю закопаем.

— В болоте⁈ Добрые кольчуги в гнилом болоте топить⁈

— Живой мужик без кольчуги всяко лучше, чем мёртвый мужик в кольчуге, — жестко отрезал Щукарь, и Гнус заткнулся, потому что крыть эту правду было нечем.

Щукарь предлагал единственно разумное решение — по меркам этого сурового века. Уйти в чащу, спрятаться, начать с чистого листа. Так веками делали все вольные ватаги, которым не повезло перейти дорогу большой силе. Так делали и так выживали — теряя всё нажитое непосильным трудом, и начиная с нуля, голые и нищие, на чужой реке.

Только вот я прекрасно знал, чем кончается такой побег. Кончается он тем, что через год от славной ватаги остается лишь горстка одичавших оборванцев, которых режет в лесу первый встречный отряд. Без крепкого острога, без упрямого Микулы и его жаркого горна, без моих дальнобойных самострелов и косого паруса на плоскодонке — мы просто стайка бродяг. Все мои задумки ради преимущества, которые я тут ковал — всё это превратится в ничто в тот самый день, когда мы трусливо уйдем в гнилые болота.

Бурилом молчал. Лицо у него было тёмное как осенняя озерная вода. Он внимательно слушал Щукаря. По его сжатым челюстям ясно читалось, что ему поперек горла то, что он слышит. Потому что Бурилом — матерый хищник, а хищнику бегство с поджатым хвостом всегда в тягость. Но он молчал, потому что Щукарь говорил горькое дело, и возразить старику было нечего.