Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 12

Нечего, если ты мыслишь как обычный человек тринадцатого века.

Я покосился на пленных. Они сидели тихо и впитывали каждое слово. На морщинистом лице пожилого гребца вновь проступала гадкая, злорадная ухмылка, от которой нестерпимо хотелось дать ему в зубы. Он чуял нашу слабость, как бродячая собака чует страх прохожего. Если сейчас ватага решит бежать — пленные это запомнят и ночью от них можно будет ждать удара ножом в спину. Потому что люди, которые решили бежать, в глазах врага уже наполовину мертвы.

А вот Бес не ухмылялся. Он быстро переводил цепкий взгляд с Щукаря на Бурилома, потом на меня. В глубине его глаз плясало жгучее любопытство, какое бывает у человека, который ещё не решил, на чью сторону выгоднее встать. Он словно ждал, кто из нас скажет сейчас что-нибудь такое, ради чего стоит рискнуть головой.

— Ярик, — Волк резко повернулся ко мне, и голос его звеняще лопнул от злости, которую он еле сдерживал. — Ты чего затих⁈ Язык проглотил⁈ Или тебе дела нет, что нас тут всех как свиней вырежут?

Все разом повернули ко мне усталые, злые, до смерти напуганные взгляды. Пленные смотрели так же цепко. Вся поляна замерла, ожидая, что скажет тощий кормчий.

Я неторопливо доел остывшую кашу. Спешить мне было некуда. Когда ты зверски голоден и промерз до костей, каша — единственное настоящее, что есть в этом мире. А всё остальное — просто пустой речной шум.

Затем вытер рот тыльной стороной ладони. Со стуком поставил пустую миску на землю.

— А чего глотки рвать? — сказал я спокойно, оглядывая напряжённую ватагу. — Тут всё проще простого. Будем бежать — сдохнем. В болотах через год от нашей ватаги и памяти не останется. Будем прятаться — тоже сдохнем. Только чуть медленнее и позорнее.

— Так что ж нам делать⁈ — Щукарь нервно подался вперёд, и в его скрежещущем голосе я ясно услышал раздражение старика, которого зеленый щенок вздумал учить жизни. — Сдаваться на милость князю⁈

Я посмотрел ему прямо в глаза, и Щукарь внезапно осёкся. Потому что в моём взгляде, видимо, совсем не было того страха, который он ожидал там увидеть.

— Бить будем, — жестко припечатал я.

Сначала над костром повисла звенящая тишина, а потом её просто разорвало в клочья.

— Чем⁈ — истошно выкрикнул Щукарь. Он вскочил на ноги, яростно тыча узловатым пальцем в сторону темной реки. — Чем ты их бить собрался, Кормчий⁈ Голой задницей ежей давить⁈ У них полтысячи копий! У них тяжелая броня! Ты нас на верную бойню ведёшь!

— Рехнулся… — в ужасе прошептал Морок, пятясь от костра в темноту, будто я прямо сейчас собирался погнать его грудью на княжеские копья. — Точно, вконец рехнулся. Сначала с Чернобогом на берегу шепчется, теперь на самого князя с голой пяткой переть вздумал… Смерти он ищет! Своей и нашей погибели!

Ватага угрожающе зашумела. Мужики вскакивали с мест, громко возмущаясь. Тот липкий страх, который Щукарь пытался унять уговорами о побеге, теперь полыхнул, как смола, и превратился в чистую ярость. Им предложили пойти на убой, и им это очень не понравилось.

— А ведь дело говорит наш Малёк, — прозвучал насмешливый голос Волка.

Он сидел у бревна и ковырял ножом землю.

— Умом ты, Кормчий, может, и тронулся, — продолжил он, глядя исподлобья. — Но подыхать в болоте, глотая тину, мне тоже не по нраву. Только старый Щукарь кругом прав. Силой их не взять. Раздавят строем и не заметят, что по людям прошли.

— Силой не взять, — согласился я. Подождал, пока гул уляжется. Все замерли. Ждали моих слов. — И числом не взять. А вот хитростью — можно.

Я покосился на пленных. Старый гребец больше не скалился. Теперь он хмурился, прикидывая — пустобрех я или набитый дурак.

Бес уставился на меня во все глаза, забыв про миску. В его взгляде горел жадный азарт. Бурилом сидел неподвижно, но в глазах Атамана я разглядел интерес матерого зверя, которому предложили не поджимать хвост перед сворой, а рискнуть шкурой.

— Как их бить — я знаю, — отрезал я, пресекая новый ропот. — Но здесь…

Я обвел взглядом поляну. Десятки ушей, а ещё чужие среди них.

— … слишком людно. Пойдём, Бурилом. Разговор не для всех.

Я кивнул на темную избу, развернулся и пошёл прочь от огня, не оборачиваясь. Кожей чувствуя как взгляды сверлят мне спину.

Краем уха услышал, как позади с кряхтением поднялся Бурилом, а следом неслышной тенью скользнул Волк — этот никогда не пропустит разговор, где решается, кому жить, а кому гнить.

Я только что пообещал невозможное. Тридцать человек против полутора сотен в железе. Теперь придётся это выполнять.

Дверь хлопнула за нашими спинами, отрезав шум ночного лагеря.

Глава 6

В избе несло дымом, горькими травами и кожей. Лучина, воткнутая в щель над столом, чадила, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые тени. Казалось, нас тут не четверо, а целая толпа беспокойных духов.

Бурилом опустился на широкую лавку, привалился спиной к стене и вытянул раненую руку, кривясь от боли. Волк мерил избу шагами: три шага до двери, разворот на каблуках, три шага к оконцу. Половицы под его сапогами жалобно скрипели. Щукарь забился в самый темный угол, оседлал чурбак и молчал. Только глаза поблескивали из-под кустистых седых бровей. Старик ждал. Он не понимал, зачем его позвали, после того как он при всей ватаге предложил уходить в болота.

Снаружи, пробиваясь сквозь толстые бревна, шумел ночной лагерь. Я разбирал отдельные выкрики: «князь», «сотня», «на убой».

Пусть шумят. Пусть выплескивают страх. Пока они воют на луну, мы будем думать, как эту луну спустить на землю.

Волк резко остановился прямо передо мной. Его глаза горели недобрым огнем. Он чуял кровь и с нетерпением ждал, что же я предложу.

— Ну? — бросил он, упирая руки в бока. — Говори, Малёк. Ты там у костра складно пел — бить будем. Кого ты бить собрался своей тощей рукой? Княжью дружину? Полтысячи копий в железе? Да нас в фарш порубят раньше, чем мы за топорища ухватимся!

Я усмехнулся и неторопливо сел на чурбак у стола. Мельтешить сейчас нельзя. Подвинул к себе обгоревшую лучину. Пусть подождет. Тишина в таких делах стоит больше крика.

— Не дружину, — сказал я, глядя на Атамана сквозь огонь. — Корабли.

Волк осекся, так и не выдохнув набранный в грудь воздух. Щукарь в своем углу заворочался, скрипнув деревом.

— У Изяслава под два десятка посудин, — продолжил я, с прищуром оглядывая мужиков. — Три больших ушкуя, остальные — средние и лёгкие лодки. Всё стоит в Городце. Вот их мы и пустим по ветру.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной кто-то из ватажников ругается матом, и как сипло, с присвистом дышит Щукарь.

— Сожжем, — медленно повторил Волк, будто пробуя это слово на зуб. — Корабли. В Городце. Прямо под носом у сотни гридней. Ты, Малёк, головой о банку не бился, когда мы на Зуб шли?

— Волк, — голос Бурилома прозвучал тихо, но Волк щелкнул зубами и заткнулся. — Не юродствуй.

Атаман цепко вглядывался в моё лицо. В его глазах читался интерес человека, который всю жизнь выживал чудом, и сейчас его чутье говорило — слушай этого тощего безумца.

— Дальше толкуй, Кормчий.

— Без лодок Изяславу до Гнезда быстро не добраться, — сказал я, поворачиваясь к Атаману. — По берегу, через леса и топи, он дружину не поведет — лошади ноги переломают, обозы увязнут. Пока новый флот срубит да смолой покроет — год пройдет. А то и два. К тому же князь Глеб из Залесска ждать не станет. Увидит, что Изяслав беззубый остался — сразу в горло вцепится. Не до нас ему будет.

Щукарь крякнул и вытер бороду пятерней.

— Складно плетешь, Кормчий. Как по писаному. Только как ты в Городец-то сунешься? Там дозоры на реке, стража на пирсах, там мышь не проскочит…

— «Змей» в Городец и не пойдет, — я оскалился. — Пойдем мы. Ночью и по воде.

Щукарь поперхнулся собственным вздохом. Волк уставился на меня так, будто у меня на лбу вырос третий глаз.

— По воде, — процедил Волк. — Вплавь. В весеннюю воду, от которой кости сводит через десять ударов сердца. Мимо стражи, к лодкам, которые элита стережет. И что потом, Малёк? Вынырнем и начнем зубами княжьи доски грызть⁈