Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 14

— Не выломаем, — уверенно ответил я. — На тяжелом корабле этот рычаг как раз лучше работает. Ушкуй ляжет брюхом на воду, опустит крыло, упрется в реку и попрет как бык, хрен с курса собьешь. Вместо этих лап лучше бы киль, но тогда по мелководью не пройдём.

— Как бык, говоришь… — Щукарь с хрустом размял шею. — Ладно. Ты пока ни в чем не наврал, Кормчий. Сделаем твоего быка. Но учти — если эта скотина на первом же развороте кверху брюхом ляжет, я тебе лично уши тупым ножом отрежу.

— Договорились, — я усмехнулся, не отводя взгляд. — Уши мои, если облажаюсь.

Волк слушал наши корабельные споры молча. По его лицу было ясно, что половину слов про шверты и рычаги он не понимает, но лезть с вопросами не станет — гордость не позволяет ушкуйнику признаться, что тощий сопляк знает о кораблях больше него.

Бурилом грохнул здоровой ладонью по столу так, что лучина подскочила.

— Всё. Спели и хватит. Завтра на рассвете грузим серебро и выходим в Город. Щукарь — за старшего. Ватагу к топорам приставь, чтоб дурью не маялись. Пленных тоже к работе приставь по хозяйству.

Он поднялся во весь свой огромный рост.

— Эта задумка — чистое безумие, — сказал Атаман, глядя прямо на меня. — Но другого пути у нас нет.

Дверь избы хлопнула за нашими спинами, отрезав пропахший овчиной воздух от ночного холода.

Ватага у костров уже стихла. Люди устали бояться и разбредались по темным углам спать.

Я стоял на крыльце и вдыхал речной воздух. Где-то там, вниз по течению, ждал Вольный Город с его купцами и алхимиками. А выше, за порогами, стоял Городец, где князь Изяслав еще не знал, что его непобедимый флот скоро превратится в пепел.

Если я всё рассчитаю правильно.

А если нет — в пепел превратимся мы.

Глава 7

Я проснулся задолго до рассвета. Открыл глаза и долго лежал на нарах, вглядываясь в кромешную темень под закопченным потолком.

Вокруг храпели, сипло сопели и ворочались во сне уставшие мужики. Воздух в общей избе стоял такой плотный, что впору было топор вешать: несло чесноком и перегаром. Обычная ночь в холостяцкой берлоге, где попробуй встать по нужде в кромешной тьме — обязательно отдавишь кому-нибудь руку и получишь в рожу спросонья.

Я лежал, стараясь дышать через раз, и настойчиво крутил в голове мысли про трофейный ушкуй.

Косой парус и боковые деревянные крылья — это сильный козырь, мы это уже проверили. Лодка режет ветер надежно, но тяжелая ладья — не чета нашей легкой плоскодонке. Ей одного косого паруса на корме явно не хватит, чтобы уверенно выгребать против ветра и течения. Физику не обманешь: чтобы тащить такой вес против воли реки, тяга нужна колоссальная, иначе ушкуй просто будет кренить на борт.

И тут меня пробрало, будто окатило ледяной водой прямо из проруби.

На кой-ляд нам вообще убирать родной прямой парус? Мачта уже стоит, гнездо под нее вырублено намертво. Оставим его! Когда ветер задует в спину, по течению — поднимем эту квадратную дуру, пусть тащит нас вперед, для этого прямой парус и придуман. Переделать только его надо, чтобы работал эффективнее.

А косой поставим на корму, срубив вторую мачту. Вдобавок выпустим с носа длинную жердь и натянем еще один треугольный парус — кливер. Он будет ловить ветер первым, потянет нос за собой и не даст этой неповоротливой махине рыскать по волнам.

Я аж улыбнулся от предвкушения.

Три паруса. Двухмачтовое судно на речной воде. Никто от севера до самых южных степей такого еще не видел.

Я резко сел на нарах, скрипнув досками. Сосед сверху недовольно заворчал, даже не открывая глаз:

— Ляг, дурень… чего подскочил ни свет ни заря…

Я ничего не ответил, молча натянул обувку, подхватил рубаху и выскользнул из духоты наружу.

Небо на востоке едва начало наливаться серым свинцом, а над черной водой плотно висел густой белый туман из-за разницы дневной и ночной температуры. Днем стало тепло, а вот ночами еще холодало.

Я жадно вдохнул воздух — после избы он обжигал легкие чистой свежестью.

Ноги сами принесли к причалу. Там борт к борту стояли на швартовах «Плясун» и трофейный ушкуй. Рядом с боевой ладьей моя лодка казалась щенком возле матерого пса. Ушкуй был шире, длиннее, с высокими бортами. Отличная посудина для большой крови, а если сделать то, что я задумал…

Я подобрал из размытого кострища увесистый кусок угля, присел на корточки у самой воды и принялся размашисто чертить прямо на досках бывшего княжеского борта. Основная мачта по центру, вторая на корме, косой парус, длинный вылет жерди с носа под третий лоскут, широкие крылья по бортам.

Чудище на рисунке получалось знатное. Не корабль, а настоящий речной зверь, которого отродясь в этих водах не водилось. Этот зверь будет летать, и никто его не догонит. Мужиков только погоняю, чтобы оснастку выучили.

Закончив с чертежом, я отряхнул перепачканные углем пальцы и направился к избе Щукаря, стоявшей у самой кромки воды. Старик говорил, что так он лучше слышит дыхание реки. Я подошел к дубовой двери и требовательно постучал.

Тишина. Только вода плещет о сваи.

Я ударил кулаком сильнее.

— Щукарь! Вставай, старый, дело есть!

Изнутри донеслось ворчание, заскрипели половицы, послышались шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник Щукарь — всклокоченный, в одном исподнем, с лицом помятым и злым, будто его прямо с погоста подняли.

— Ты⁈ — старик вытаращил на меня красные со сна глаза. — Опять ты⁈ Малёк, ты людям спать вообще даешь, упырь ты ночной⁈ Солнце еще не встало!

— Пошли к причалу. Показать кое-что надо.

— К причалу⁈ В такую рань⁈ Сдурел вконец⁈

— Пошли, Щукарь. Дело не терпит.

Он смерил меня мрачным взглядом человека, который уже один раз повелся на мои посулы и до сих пор об этом жалел. Но тулуп на худые плечи всё же накинул и пошлепал следом по холодной росе, злобно бурча под нос про наглецов, которым шило в заднице покоя не дает, и про старых дураков, которые у них на поводу идут.

У причала он остановился, зябко кутаясь, и перевел взгляд на мой угольный чертеж на борту ушкуя. Его монотонное бурчание мгновенно оборвалось.

— Это что за пакость? — спросил он подозрительно тихо.

— Это ушкуй.

— Это не ушкуй. Это… это… — старик подошел ближе, вглядываясь в каракули. — Две мачты⁈ Три паруса⁈

— Три паруса, — спокойно кивнул я. — Прямой оставляем для попутного ветра. На корму рубим вторую мачту под косой. И треугольник с носа на натяжной жерди.

Щукарь медленно выпрямился и посмотрел на меня так, будто я только что прилюдно плюнул ему в похлебку.

— Малёк, — сказал он. Его задрожал от сдерживаемой ярости. — Малёк. Я тебе «Плясуна» простил. Парус твой косой простил, хоть все пальцы в кровь стер, пока его ладил. Лапы эти бесовы по бокам тоже простил, хребет надрывая. Думал, предел дурости достигнут, дальше некуда. А ты мне вот это⁈

— Щукарь, выслушай…

— Да ты издеваешься надо мной⁈ — старик яростно взмахнул руками. — Три паруса на одной речной лохани⁈ Да мы в снастях запутаемся, как слепые котята в сетях! Мачты друг об дружку колотить будут! Это ж не корабль, это Навь болотная! За что мне это наказание⁈ Мало мне было хлопот с одной лодкой⁈

Он подскочил ко мне, тыча узловатым пальцем в грудь, и его хриплый голос гулко разносился над сонной рекой.

— Полвека на воде! Строил, чинил, ходил с десятками кормчих! Думал, всё уже видел! А тут является щенок сопливый и говорит: давай, дед, переделай корабль, поставь тряпку с пузом! Поставил! Теперь ему три подавай! Завтра скажешь пять поставить⁈ Да я скорее сам с камнем на шее в воду прыгну, чем эту дурь строить начну!

— Щукарь, — жестко перебил я поток его слов. — «Плясун» ходит?

Он осекся, захлебнувшись воздухом.

— Ходит, — буркнул он нехотя, отводя взгляд. — Ходит, бес его дери.

— Против ветра режет?

— Режет.

— Лучше других?

Старик засопел, злобно запыхтел, но деваться против правды было некуда. Кивнул.