Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 15

— Ну, лучше. И что с того?

— А то, что я знаю, что делаю. «Плясун» — лодчонка легкая, ему одной тряпки хватает, а ушкуй — здоровая туша. Ему три нужно, чтобы эту массу с места рвать. И он полетит, Щукарь. Ни одна княжья ладья нас не догонит.

Щукарь молчал. Смотрел на угольный рисунок, нервно жевал губами. Я ясно видел, как в нем сейчас бьются насмерть два человека: уставший старик, желающий покоя, и настоящий мастер, которому подкинули невозможную задачку.

— Нужен Атаман, — сказал я, отступая на шаг. — Пойду разбужу.

— Иди, — Щукарь махнул рукой, не отрывая взгляда от борта. — Буди. Пусть он тоже помучается, раз уж мне спать не дали.

Я направился к избе Бурилома. Подошел к двери и требовательно постучал. Тишина.

Постучал громче.

— Атаман! Бурилом! Выходи, дело есть!

Ни шороха, ни скрипа половиц. Будто изба пустая стоит, но я точно знал, что он там.

Я ударил кулаком со всей силы.

— Атаман! Открывай! Дело не ждет!

Молчание, а затем из глубины избы донесся угрожающий рык:

— Нету меня.

— Бурилом, я знаю, что ты там.

— Нету, говорю. Ушел в лес. На кабана. На три дня ушел.

— Атаман, открывай по-хорошему.

Раздался протяжный вздох, тяжело забухали шаги. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Бурилом — босой, в одних портках, с таким выражением лица, будто он прямо сейчас выбирал, за какую ногу меня поднять, чтобы разорвать пополам.

— Малёк, — выдохнул он. — Солнце еще не встало.

— Знаю.

— Мы вчера до полуночи глотки рвали.

— Знаю.

— Я глаза закрыл два часа назад.

— Знаю, Атаман, но дело важное. Пошли к причалу.

Бурилом смотрел на меня сверху вниз, явно прикидывая, стоит ли идти или проще свернуть мне шею прямо здесь и лечь досыпать.

— Щукарь уже там? — спросил он хрипло.

— Там.

— Орет?

— Орал знатно. Сейчас притих, рисунок изучает. Но это ненадолго.

Бурилом с силой потер лицо огромными ладонями, глухо зарычал что-то неразборчивое себе под нос и скрылся в темноте избы. Через минуту вышел — уже в сапогах с выражением вселенской скорби в глазах.

— Веди, — буркнул он. — Но если это опять твои байки про паруса…

— Про паруса.

— Малёк. Я тебя предупредил.

Мы подошли к причалу. Щукарь так и стоял у борта, буравя взглядом мой рисунок. По тому, как ходили желваки под его седой бородой, я понял — буря не улеглась, она просто копила силы для нового удара.

Бурилом встал рядом, молча окинул взглядом угольные каракули. Две мачты, три паруса, крылья по бортам.

— Это что за пакость? — спросил Атаман.

— Это, Бурилом, наша погибель, — Щукарь мстительно ткнул узловатым пальцем в борт. — Это конец мой пришел. Мало ему было легкой лодки, мало ему было лап этих поганых. Теперь ему две мачты подавай! Три паруса! На ушкуе, Атаман! На боевом корабле!

Бурилом медленно перевел взгляд на меня.

— Обоснуй.

— Прямой парус оставляем на месте, — спокойно начал я. — Он тащит при попутном ветре, когда дует прямо в спину. Доделаем его маленько. Пузо ему нужно, чтобы лучше ветер брал. На корме рубим вторую мачту поменьше, на нее вешаем косой, как на «Плясуне». С носа выпускаем прочную жердь и натягиваем треугольник. И боковые крылья делаем длиннее и шире.

— Зачем всё это?

— Затем, что ушкуй — не щепка. Он тяжелый и неповоротливый. Одного косого ему просто не хватит, чтобы переть против встречного ветра, а три паруса дадут такую жесткую тягу, что эта туша при попутном ветре полетит над водой как хищная птица. Ни один княжий корабль, обвешанный щитами и железом, нас не достанет.

Бурилом молчал, оценивающе разглядывая рисунок, а вот Щукарь молчать не собирался.

— Полетит! Как птица! — старик снова всплеснул руками. — Да ты слышишь его, Атаман⁈ Он мне вчера одно плел, сегодня уже другое в уши льет! Завтра что придумает⁈ Четыре мачты воткнуть⁈ Пять⁈

— Щукарь, угомонись… — начал я.

— Молчи! — старик аж затрясся от злости. — Я полвека на реке горбачусь! Ладьи конопатил, ушкуи строил! И ни один, слышишь, ни один мастер не додумался до такой дичи! Две мачты на реке! Три паруса! Да нас на первом же резком повороте ветром в узел завяжет и днище выломает!

— «Плясун» не завязался.

— «Плясун»! — Щукарь в бешенстве сплюнул на доски. — Лодчонка верткая! А это, — он изо всех сил стукнул кулаком по дубовому борту ушкуя, — туша тяжелая! Это зверь! Это…

— Навь, — тяжело проронил Бурилом.

Щукарь осекся на полуслове, моргая красными глазами.

— Чего?

— Навь, — повторил Атаман, и в его прищуренных глазах появилось предвкушение. — Чудище речное о трех головах. Доброе имя, но старик дело говорит, Кормчий.

Бурилом шагнул к борту, ткнув пальцем в мой чертеж.

— Как мы эту Навь на веслах потащим, если ветер скиснет? Твои мачты надо канатами распирать, к бортам вязать. Эти веревки все борта перекроют как тенёта. Мужикам весла всунуть некуда будет, не то что размахнуться.

Я кивнул. Атаман, в отличие от Щукаря, не истерил, а зрил прямо в корень.

— Перекроют, — согласился я, поднимая кусок угля. — Если мы весла поверх борта в уключины кинем, то да, но мы их поверх борта кидать не будем.

Я размашисто дорисовал на доске поперечный срез.

— Снаружи, вдоль бортов, прибиваем широкие толстые доски-полки. Русленя. И канаты, что мачты держат, вяжем к их краям. Веревки уйдут от мачты шире лодки, встанут шатром.

— А весла⁈ — зашипел Щукарь, у которого от злости начала дергаться щека.

— А весла пустим ниже. Прорубим в самом верхнем ряду досок весельные порты. Круглые дыры. Изнутри подошьем кожаными рукавами, чтоб речную волну не черпать. Мужики будут сидеть на лавках и махать веслами прямо сквозь борт. Веревки натянуты снаружи, весла гуляют под ними.

Щукарь с шумом втянул в себя столько холодного воздуха, что хрустнула впалая грудь.

— ДЫРЫ В БОРТАХ⁈ — заорал Щукарь так истошно, что с ближайших сосен с карканьем сорвалась стая ворон, а где-то у изб выронил деревянное ведро ранний водонос. — Ты умом тронулся, щенок⁈ Ты хочешь изрубить крепкий боевой ушкуй как решето⁈ Продырявить обшивку⁈ Да еще приколотить к нему снаружи доски, чтоб он растопырился на воде, как пузатая баба на сносях⁈ Боги, да он нас на дно пустит в первый же день!

Старик брызгал слюной, трясся и тыкал в меня кривым пальцем, разнося свой гнев на половину просыпающегося Гнезда.

Но Бурилом молчал. Атаман стоял, не отрывая взгляда от угольных линий на дереве. Для матерого речного волка, который всю жизнь грабил и убивал на обычных гребных ладьях, этот чертеж ломал всё, что он знал о кораблях, но его практичный ум уже сложил картинку воедино. Он представил, как канаты уходят в стороны, а под ними свободно взлетают длинные весла.

— Кормчий… — протянул Бурилом. Он повернул ко мне голову и посмотрел так, словно впервые увидел. В его глазах читалось неподдельное изумление человека, которому только что показали чудо.

— Веревки наружу… Весла сквозь дерево… Это ж как надо было мозги вывернуть, чтобы такое удумать?

— Это для того, Атаман, чтобы мы саму реку под себя подмяли, — без тени улыбки ответил я. — Что делают княжьи псы, когда ветер дует прямо в морду?

Бурилом нахмурился, всё еще переваривая устройство бортов.

— Известно что. Сворачивают тряпку. Садятся за весла и рвут спины, выгребая против течения и ветра. Скорость падает до шага.

— Верно. Они будут рвать спины, а мы нет.

Я хлопнул выпачканной в угле ладонью по борту.

— При встречном ветре мы опускаем в воду дубовое крыло, чтобы Навь не сносило боком. Поднимаем треугольники на носу и корме и идём зигзагом, от берега к берегу, прямо наперерез ветру. Пока княжьи псы будут рвать жилы на веслах, топчась на месте, наша ладья на этих парусах уйдет от них в точку. Мы теряем пару весел из-за мачт, Атаман, но забираем себе саму реку. Ну а если ветер вовсе скиснет — навалимся на весла. Порты в бортах дадут мужикам нормально грести, так что ход мы сильно не сбавим. Да, ушкуй потяжелеет из-за лишнего дерева, но тащить его по тихой воде будет можно.