Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 23

— Снежная соль. Селитра, — пояснил я. — Грек таскает её с востока вперемешку с грязью и песком, а я знаю, как её вычистить, не сжигая в печи. Если он настоящий зелейник, а не шарлатан — клюнет.

— И откуда ты такие мудрости ведаешь? — Бес смотрел на меня с подозрением. — Брешешь поди?

— Оттуда. Знаю и всё.

Я подобрал с земли подходящий голыш, плотно обернул его лоскутом и сунул Волку.

— Закинешь? Только в окно, а не в стену.

Волк привычно взвесил камень на ладони.

— Если промажу — псы взвоют, охрана всполошится.

— Вот и не промажь.

Волк усмехнулся:

— Не промажу.

Глава 11

Волк коротко размахнулся. Камень свистнул в посветлевшем небе, мелькнул на фоне башни и нырнул в узкую бойницу окна. Звона слюды не последовало — створку держали открытой, чтобы вытягивало ядовитый смрад.

Из башни тут же донёсся грохот падающего медного таза и такой витиеватый, многоэтажный мат, что даже Бес уважительно крякнул.

— Попал, — плотоядно ухмыльнулся Волк.

Мы ждали недолго. Стража у главных ворот только лениво переступила с ноги на ногу — видать, к воплям из башни давно привыкла.

Спустя некоторое время неприметная калитка в стене с треском распахнулась. Из неё вывалился Грек.

Он оказался всклокоченным, тощим стариком в прожжённом фартуке. Лицо его было морщинистое, как печёное яблоко, нос крючком, а в глубоко посаженных глазах плескалось безумие. В одной руке он сжимал мой лоскут, а в другой — здоровенный железный пест.

— Какая безмозглая собака мне чуть тигель булыжником не расколотила⁈ — рявкнул он скрипучим голосом, брызгая слюной. Акцент у него был лёгкий, но ругался он чисто по-нашему.

— Я, — я спокойно шагнул из тени.

Грек осёкся. Окинул цепким взглядом мою грязную обувку, рваную рубаху. Перевёл дикие глаза на здоровенного Бурилома, на Волка, на их топоры.

— Тати лесные, — сплюнул старик под ноги. — С железом припёрлись. Я вам что, меняла? У меня тут только говно летучее да отрава! Идите княжью казну трясите!

— Мы торговцы, — спокойно ответил я. — С предложением.

— Торговцы! — Грек истерично хохотнул и потряс моим лоскутом перед своим носом. — «Снег он без огня белым сделает!» Да я эту паскудную соль пять лет варю! И щёлоком её, и углём, и глиной, мать её перемать! Всю печь засрал, а она жёлтая, как моча больного мула! А тут вылезает из грязи щенок и говорит, что знает секрет!

— Знаю. И без печи твоей обойдусь.

Грек резко заткнулся и прищурился. Безумие в его глазах мгновенно сменилось на торгашескую смекалку.

— И скажешь мне? За просто так?

— За серебро и товар.

Старик пожевал губами. По глазам явственно читалось как его жрёт любопытство и жадность. С одной стороны — какие-то бродяги посреди ночи. С другой — годы впустую и угробленное сырьё. Жадность предсказуемо победила.

— Ладно, — буркнул он, пряча лоскут за пазуху и опуская пест. — Пойдём. Но один. Этих головорезов в мою варню не пущу, они мне там своими оглоблями все колбы перебьют к лешему.

Я переглянулся с Буриломом. Атаман смотрел на алхимика так, как смотрят на ядовитую гадину — не отводя пристального взгляда.

— Слушай сюда, зелейник, — Бурилом поднял руку и ткнул пальцем в сторону стражи у ворот. — Видишь факел на стене? Как только он прогорит вот до того железного кольца, мой напарник должен выйти. Ежели его не будет — мы твоих псов на ремни пустим, а башню по камешку раскатаем. Услышал меня?

Грек отмахнулся, будто от назойливой мухи:

— Да хоть подавитесь, — скривился он и пошаркал обратно к калитке, даже не оглядываясь.

Калитка за моей спиной закрылась с тихим скрипом и я остался один на один с сумасшедшим стариком.

Двор за высоким тыном оказался другим миром. Чистенько, облагорожено, дорожки мощеные камнем, у резного крыльца чистота. Пара здоровенных волкодавов вскинулась было с рыком, но старик коротко цыкнул. Псы тут же упали на брюхо, провожая меня жёлтыми глазами.

Грек повёл меня не к самой башне, а к приземистой каменной пристройке, прилепленной к её основанию. Оно и понятно: варить такую дрянь на верхнем ярусе — пупок развяжется воду да дрова наверх таскать. Башня старику нужна для «чистой» работы, а вся чёрная работа делается здесь, на земле.

Из широкой трубы пристройки валил тот самый жёлтый дым. Чем ближе мы подходили, тем плотнее становился смрад — резало нос едкой кислятиной, жжёным щёлоком и застарелым нужником.

— Сюда, — старик пнул почерневшую от копоти дверь и скрылся в полумраке.

Я шагнул следом, и меня тут же обдало влажным пеклом. Внутри всё тонуло в чаду от раскалённых углей. Жар стоял такой, что рубаха мигом прилипла к хребту.

Стены покрывала толстая корка сажи и белесых соляных потёков. Вдоль них выстроились пузатые дубовые бадьи и горы мешков с бурой трухой. На каменных очагах громоздились медные котлы, под которыми горело пламя.

Повсюду валялись глиняные воронки, деревянные черпаки и куски холстины. И только на грубом дощатом столе в самом углу тускло поблескивали дорогие колбы из стекла.

— Вот моё проклятие, — Грек обвёл рукой варню, и в его скрипучем голосе послышалась усталость. — Смотри, с чем я бьюсь.

Он подошёл к ближайшему мешку, запустил туда узловатую пятерню и вытащил горсть порошка. Сунул мне под нос: бурая, комковатая дрянь с чёрными вкраплениями.

— Навозная соль. Смерды скребут её по старым коровникам да хлевам. Грязь, конская моча, жир — всё в одной куче. Я плачу полновесным серебром, а получаю… вот это говно.

Он брезгливо стряхнул труху обратно и вытер ладонь о прожжённый фартук. Шагнул к очагу.

В пузатом медном котле булькало мутное, желтоватое варево. Алхимик зачерпнул ковшом, поднял на уровень глаз.

— Видишь эту желтизну⁈ — процедил он. — Песок и солому я отсеиваю, но навозная гниль и конский жир никак не убираются! Варево мутное, как мясная похлёбка! Я цежу через семь слоёв льна — семь! А толку? Холст не держит эту проклятую желчь, растворенный жир лезет через любую ткань. Кипячу, выпариваю, снова цежу — всё впустую. Кристаллы выходят жёлтые. Купцы морщат носы, платят вполцены, а я сжигаю половину сырья в печи на каждой варке!

Он в сердцах швырнул ковш обратно в котёл. Липкие брызги полетели на каменный пол.

— Много лет, — выдохнул он вдруг, глядя на пузырящуюся жижу. — Много лет бьюсь головой в стену. Сыпал уголь — не берёт. Глину — ещё хуже. Зола, известь, толчёная кость — ничего эту дрянь не жрёт.

Он медленно повернулся. В его выцветших, безумных глазах появилась отчаянная надежда.

— Ты написал на тряпке — без огня. Что это значит, лесной бродяга? Как можно выгнать желчь без жара?

Я смотрел на кипящий котёл, а перед глазами всплыла долгая зимовка во льдах. Наш судовой механик тогда от тоски гнал лютый первач. Спирт выходил мутным и вонючим, цедить его через марлю было дохлым делом.

И тогда старый хрыч брал обычные сырые яйца. Отделял желтки, а чистый белок вливал прямо в горячую жижу. Сворачиваясь от жара и спирта, белок работал как живая губка — втягивал в себя всю невидимую дрянь и муть. Связывал их и всплывал наверх грязной шапкой. Снимаешь её шумовкой — а под ней остаётся чистый продукт.

Химия для суровых работяг. Коагуляция, если по-умному.

А по-нашему — спасение для этого старого безумца.

Грек, почитай, кипятил чистое дерьмо. Жир и гниль в воде, никакой холст не задержит. Нужна приманка, которая соберёт всю эту дрянь прямо изнутри варева.

Я отвернулся от бурлящего котла и посмотрел на деда.

— Яйца есть?

Старик уставился на меня так, будто я с ним на другом языке заговорил.

— Чего?

— Яйцо тащи. Куриное. Сырое. Или кровь бычью, коли есть.

— Ты белены обожрался, лесной дурак⁈ — взвился Грек, брызгая слюной. — Я тебе кухарка, что ли? Какое, к лешему, яйцо⁈

— Тащи, говорю. Иначе так и будешь до смерти конскую мочу хлебать.

Алхимик заскрипел зубами, но рявкнул в темноту двора на каком-то своём, ломаном языке. Не успел я сосчитать до десятка, как в варню юркнул заспанный служка, сунул деду яйцо и испарился.